ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана МАКАРЕНКО


Сестры Елизавета и Екатерина Ушаковы

Окончание. Начало здесь.

.................................................

Семья было вздохнула чуть свободнее, уже думала о приданом и венчальной фате, но тут громом и молниею, 29 сентября 1829 года, вернулся в Москву Пушкин. Приехал тотчас с визитом к Ушаковым. Рассказывал о Петербурге, о балах, раутах, стихах. Об Арзеруме, крепости, видах Кавказа, которые жаждал видеть и увидел наконец, и... о новой московской красавице — шестнадцатилетней Наталии Гончаровой.

Вскользь, мимоходом... Тогда она не придала этому значения.

Екатерину Николаевну поэт ни в чем не упрекал, покорно выслушав ее гневные тирады о непостоянстве сердца друзей, и только спросил, разводя руками:

— А я-то с чем же остался ?

Она насмешливо отрезала:

— С оленьими рогами! — и пожалела тут же о своем злоязычии, но Пушкин только расхохотался звонко и заразительно.

6.

После же не показывался с неделю в доме Ушаковых, но однажды явился — мрачнее тучи, церемонно раскланялся с маменькой, сердечно его приветившей, и прямиком отправился в кабинет к папеньке, Николаю Васильевичу. Проговорили они с час...

Ушел Поэт так же церемонно простившись, поцеловав руку хозяйке. Та не знала, что и подумать, настолько Александр Сергеевич был непохож сам на себя: серьезный, сосредоточенный, бледный!

После его ухода Николай Васильевич тотчас вызвал старшую дочь в кабинет и взволнованно сказал ей о том, что Александр Сергеевич конфиденциально сообщил ему сведения, очень порочащие честь князя — жениха и потому помолвка с ним «ангела Катеньки» должна быть немедля, тотчас же расторгнута!

Сведения сии надежны и верны, не доверять Поэту, человеку в вопросах чести щепетильному чрезвычайно, нет оснований, и потому, коли Катенька согласна, он сам, сию же минуту, напишет князю об отказе...

Екатерина Николаевна во все время отцовского монолога молчала, бледная, как стена, сцепив руки за спиною. Только тихо кивнула и спросила было папеньку, что же такое невозможное рассказал Александр Сергеевич ему о князе Петре, но отец побледнел, беспомощно оглянулся на дверь, пробормотал что-то невнятное, вроде: «девице сие знать не подобает!» и спешно послал Катеньку в буфетную, за стаканом доброго старого лафита...

Потом она поднялась наверх, и долго не могла заснуть, чувствуя себя разбитой, как после тяжелой болезни. Маменька пришла перекрестить ее на ночь, но расспросить ее Катенька тоже не посмела, только молча поцеловала теплую и мягкую руку и заплаканные родные щеки... Софья Андреевна все шептала: «Слава богу, не плачь, все устроится еще, какие твои лета!» — но глаза Катеньки были странно сухи... Она и сама себе тогда удивилась.

Наутро проснулась Екатерина Николаевна Ушакова уже не княжескою невестою, а снова — барышнею на выданье. Подарки жениху — возвратили.

Позже, много позже, она узнала всю отвратительную правду о князе и о его мальчиках — пажах и сомнительных гвардейских пирушках, но это было тогда, когда прошлое в ее жизни тихо тускнело под гнетом стылого настоящего и никак не имело возможности подсластить горечь ее Судьбы...

7.

Она вспоминала потом, что все расспрашивала тогда тихо маменьку, как смотрит та на Александра Сергеевича, видит ли его женихом ее? Софья Андреевна смеялась, качала головою: «Голубчик, Катенька, да ведь он — Поэт русский, под надзором Императорским, беден, два имения почти что заложены, хоть род и древний, дворянский... Чем жить станете, коли поженитесь? Семья не детские задирания — дело серьезное...» А впрочем, ежели Катенька любит и понимает, кто такой Пушкин, — продолжала тут же маменька, — они с отцом ее неволить не станут, приданое ей сыщут и благословят, он в их доме уже давно как родное, веселое дитя, которое беречь надобно пуще глазу... За сердце его благородное только вечно признательны они должны ему быть, за то что уберег семью от бесчестья. И вот, опять же, Сергей Дмитриевич, жених Лизанькин, с какою похвалою всегда о Пушкине твердит, а он человек солидный, полковник Императорской гвардии, брат наместника Молдавского, зря не скажет!»

Екатерина Николаевна вспыхивала, благодарно целовала матери руки, и, ликуя, бежала в гостиную — встречать Пушкина. Сердце ее горело радостью, она ждала, дождалась и вновь надеялась!

В ее альбоме появились безобидные карикатуры на Аннет Оленину и едва уловимые, знакомые профили пером, исполненные нетерпеливою рукою Саши Пушкина... Она начинала называть его так про себя, а иногда и вслух, Он смеялся, качал головою, говоря, что так его звала только няня и изредка мать... Они виделись всякий день, переписывались по утрам, и эти странные пушкинские строки от которых горела голова и огнем жгло сердце были самою живейшею отрадою Екатерины Николаевны, самым упоительным ее счастьем: разгадывать, понимать мысль и настроения любимого ею человека — это было занятием почти целого ее дня... Она достала растрепанные французские грамматики и словари, усердно переписывала в тетрадь экзерсисы и вокабулы, по полдня проводила в книжных и модных лавках. Будто бы выбирая приданное к скорой свадьбе Лизы, но не забывая при этом и себя. Лиза трунила над нею, но втайне радовалась тому, как расцвела Катичка, как зазвенел ее голос — она много пела по утрам, и чаще других — пушкинские строчки...

Когда же приезжал еще не объявленный никому ее сердечный избранник, она спешила к нему, пряча под насмешливою миною все свои истинные чувства, и продолжались вовсю их забавные розыгрыши, их задирания друг друга, вереница их альбомных экспромтов и карикатур — в том числе, и на неприступных девиц Гончаровых, они сообща называли их — «Карсом» — крепостью турецкой, что славилось своею оборонною бронею — шутливая мазурка и кадриль на фортепьяно и пикировка эпиграммами.

Они с Пушкиным усиленно делали вид, что посмеиваются над тихим грядущим бытием Лизаньки с Киселевым и все подбирали для поэта перчатки, в которых надлежало ему быть на венчании молодых, и шейную косынку в тон, а сами, Катенька была уверена, — втайне желали бы страстно оказаться на их месте! Или мечтала она одна?... А Поэт просто метался в поисках тихой пристани?!..

8.

Время медленно шло, а Москва опять нещадно полнилась слухами: «Пушкин отчаянно влюблен в меньшую из сестер Гончаровых, делал предложение, ему решительно отказано — мать невесты усомнилась в благонадежности поэта!» Катерина Николаевна ничего не выпытывала, не упрекала, не плакала, лишь по ночам не спалось. Ворошила, перебирала письма. Верила и не верила, слушала отчаянный стук и плач сердца...

За два дня до свадьбы сестры Лизы писала брату Ивану — исповеднику и преданному другу:

«В Москве новостям и сплетням нет конца, Она только этим и существует, не знаю, куда бы я бежала из нее и, верно, не полюбопытствовала, как Лотова жена. Скажу тебе про нашего самодержавного поэта, что он влюблен (наверное, притворяется, по привычке) без памяти в Гончарову меньшую, здесь говорят, что он и женится, другие даже, что он женат, но он сегодня обедал у нас и, кажется, что не имеет сего благого намерения, но ни за что поручиться нельзя» (Из письма Е. Н. Ушаковой — брату И. Н. Ушакову. 28 апреля 1830 года ). Она еще убеждала себя в чем-то, но уже не поручалась. Чуткою и нервною душою своею чувствовала, видела тайными очами сердца, что поэт неслышно уходит, ускользает от нее, что душа его постепенно «огончаровывается» и сделать теперь она уже ничего не в силах! Она и не пыталась что-либо делать...

9.

Почти месяц спустя после свадьбы сестры Екатерина Николаевна написала грустное письмо брату Ивану, где как бы заранее подводила итог своей грустной жизни, итог всегда молчаливым терзаниям сердца и души. Прогнозы ее мрачны в этом послании, несмотря на поверхностно — шутливый тон.

Что же делать, простим ей горький сарказм над самою собой. Она знала, что теряет любимого человека. Теряет навсегда.

«Скажу тебе про себя, что я глупею, старею, и дурнею; что еще годика четыре, и я сделаюсь спелое дополнение старым московским невестам, то есть надеваю круглый чепчик, замасленный шлафор, разодранные башмаки, и которые бы немного сваливались с пяток, нюхаю табак, браню и ругаю всех и каждого, хожу по богомольям, не пропускаю ни обедню не вечерню, от монахов и попов в восхищении, играю в вист или в бостон по четверти, разговору более не имею, как о крестинах, свадьбах и похоронах, бью каждый день по щекам девок, в праздничные дни румянюсь и сурьмлюсь, по вечерам читаю Четьи-Минеи или Жития святых отцов, делаю 34 манера гранпасьянсу, переношу вести из дома в дом, не нахожу ни одной хорошенькой, по середам и пятницам ем постное, (перед обедом и ужином пью по рюмке ерофеичу) и наконец, при всякой трогательной истории разливаюсь горькими слезами... Вот, любезный Жан, что я подразумеваю под именем Старой Девушки, и, представь, что половина столицы наводнена этими тощими пиявками. Ежели я доживу до этого праздника, (чего — боже упаси!) то позволю тебе меня посадить в кибитку и отправить в какой тебе угодно монастырь. На мой взгляд, нет ничего более отвратительного, чем старая дева — это бич человеческого рода»... (Из письма Е. Н, Ушаковой брату И. Н. Ушакову 26 мая 1830 года. Сохранены орфография и стиль подлинника.)

10.

Она отпустила Пушкина восвояси. Навсегда. Она все понимала. О том, как ей было больно, можно только догадываться. Она по прежнему ревностно следила за его творчеством, заучивала наизусть все его новые строфы, И, быть может, даже и отозвалась на них каким-то письмом, но история не донесла до нас живейший отклик ее ума, души, ее горячего сердца. Остались немым подтверждением догадкам только вот эти чарующие строки Пушкина:

Я Вас узнал, о мой оракул!

Не по узорной простоте

Сих неподписанных каракул,

Но по веселой остроте,

Но по приветствиям лукавым,

Но по насмешливости злой

И по упрекам... столь неправым,

И этой прелести живой.

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора в Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый

Здесь речи — лед, сердца — гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

А. С. Пушкин «Ответ». 1830 год. СПб.

Он послал их ей из Петербурга в Москву. Положил к ногам очаровательной женщины с добрым, преданным ему сердцем. А преданность он умел ценить, как никто.

Их дороги никогда более не пересекались. Сергея Дмитриевича Киселева, зятя Екатерины Николаевны, поэт, напротив, встречал не раз, беседовал с ним, приглашал к себе. Говорили ли они в этих своих беседах о Екатерине Николаевне, неизвестно доподлинно. Вот отрывок из письма Сергея Дмитриевича Киселева — жене о нечаянной встрече с Пушкиным в Санкт-Петербурге, на Фонтанке, 19 мая 1833 года: (Письмо, несомненно, читала и Екатерина Николаевна, и неизвестно, какие чувства обуревали в тот момент ее душу):

«Под моими окошками... проходят беспрерывно барки и разного рода лодки, народ копошится, как муравьи, и между ними завидел Пушкина (при сем имени вижу, как вспыхнула Катя!).

Я закричал, он обрадовался, удивился, и просидел у меня два часа. Много поговорили об новом и об старинке, и окончили тем, что я зван в семейственный круг, где на днях буду обедать...»

11.

Последние крупицы драгоценной и памятной сердцу «старинки» Екатерине Николаевне пришлось уничтожить по грубому требованию жениха. Золотой браслет был разломан на части, камень из него — отдан ювелиру; кольцо же с камнем впоследствии намеренно — потеряно Из остатков браслета сделали тот самый злосчастный лорнет, разбитый позже Дмитрием Николаевичем Наумовым, припадки ревности которого были постоянны, смешны и безумны одновременно.

А бесценные альбомы с рисунками Пушкина были варварски обезображены вырванными и сожженными в камине листами... И их коснулась непросвещенная рука старого ревнивца!

Позднее замужество, уже после смерти поэта, за человеком много старше ее, вдовцом, брюзгой и скупцом, не принесло Екатерине Николаевне настоящего, полного счастья.

Разве что лишь малую толику душевного покоя и удовольствия она нашла в воспитании, пестовании детей своих, которых очень любила... Дети платили ей взаимной теплой привязанностью.

О расторгнутой же, несбывшейся помолвке Екатерины Николаевны с Первым поэтом России Александром Пушкиным уже в позднюю пору ее жизни повсюду рассказывали легенды. Якобы причиною разлада меж влюбленными стала гадалка Александра Кирхгоф, предсказавшая поэту скорую и страшную гибель от собственной жены его, а чуткая, впечатлительная Екатерина Николаевна в этом случае не посмела взять на себя крест такого звания только из горячей любви своей к поэту...

Екатерина Наумова слушала все эти были-небылицы и улыбалась легко про себя, обещая дочери, что «когда-нибудь напишет истинную правду о Пушкине и обстоятельствах женитьбы его» (*Л Майков). Она была слишком умна, чтобы верить гадалкам, и, кроме нее, это отлично и твердо знал еще один человек. Но он уже ничего не мог сказать.

12.

Еще одна легенда неразгаданной Судьбы сложилась только после ее смерти и ее она не слыхала. Рассказывал ее пушкинист — баснописец П. И. Бартенев, со слов неизвестного лица. Будто бы, перед смертью своей, Екатерина Николаевна Наумова позвала к постели дочь и велела ей сжечь письма Пушкина из заветной шкатулки. Дочь умоляла ее не делать этого, но Екатерина Николаевна была непреклонна, говоря: «Мы любили друг друга горячо, это была наша сердечная тайна, пусть она и умрет с нами...»

Хоть она и не слышала этой легенды, но под последними ее словами могла подписаться всею душою и всем сердцем!

Все свершилось так, как она хотела. Тайна ее большого чувства умерла вместе с нею. Никаких писем Александра Пушкина к Екатерине Ушаковой действительно — нет. Они исчезли в пламени ее памяти и сердца. Если были. Навсегда. Остался лишь зыбкий, туманный, чарующий полузабытый след волнующий Тайны. И удивляющая нас до сих пор, разница судеб двух сестер Ушаковых...

Одна из них жила лишь настоящим, рассыпая в руках золотую пыль прошлого, другая, озябнув под ледяным дыханием этого самого настоящего, хотя бы и невольно, но все старалась удержать в руках прошлое, живое и сладостное, чарующее и яркое, несмотря на тяжесть давних воспоминаний.

Чья жизнь была лучше, ярче, богаче, полнее, достойнее, судить читателям этой новеллы-очерка. Надеюсь, суд будет искренним и благожелательным...

________________________________

* В подготовке этого очерка использованы материалы личной библиотеки и веб-архива автора.

Письма и документы, использованные в тексте, цитируются по книге В. Кунина «Друзья Пушкина» т. 2. стр. 374 — 390. М. Изд. «Правда». 1988 год.

 

Елизавета и Екатерина Ушаковы — Элеонора ТютчеваМария Михайловна ЛермонтоваДарья Евгеньевна Лейхтенберг-БогарнэНаталия Сергеевна Шереметьевская-ВульфертАлександр Оболенский: Явление русалокПисьма о Рафаэле СантиАриадна Сергеевна Эфрон-ЦветаеваАлександр Блок и Ксения СадовскаяРушева Надежда НиколаевнаЛеди Диана, Принцесса УэльскаяДжо ДассенНиколай Михайлович РомановО.Глебова-СудейкинаЕлена Александровна Пушкина фон дер Розенмайер

Содержание всего раздела С.Макаренко. Контактные данные

Историко-биографические очерки — Художественная прозаСтихи

«Жизнеописания» Е-сборник биогр. очерков. Формат PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Самая подробная информация серьги с самоцветами серебро здесь.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com