АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК
И КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА САДОВСКАЯ Окончание. Начало здесь. 5. К вящей радости любвеобильной матери, банальный курортный роман тщательно лелеемого отпрыска закончился через месяц почти ничем. Что могли значить какие-то трепетные обещания «не забывать, писать» и подаренная у двери купе полуувядшая роза?! Александра Андреевна, внутренне торжествуя, писала домой в своем привычном ироническом стиле: «Сашура у нас тут ухаживал с великим успехом, пленил барыню, мать троих детей и действительную статскую советницу. Смешно смотреть на Сашуру в этой роли... Не знаю, будет ли толк из этого ухаживания для Сашуры в смысле его взрослости, и станет ли он после этого больше похож на молодого человека. Едва ли». В разговоре же с растерянным сыном мать позволила себе еще более резкие замечания, на грани изощренного цинизма, облив его горячие, трепетные чувства бурным потоком холодного презрения: «Куда деться, Сашурочка, возрастная физика, и, может, так оно и лучше, чем публичный дом, где безобразия и болезни?» Верный паж оторопел от сказанного. А в сердце его с той поры тихо и прочно вошла крохотная ледяная иголка, постепенно выросшая в айсберг, сковавший душу плотным панцирем. Разбить холодный панцирь снежного принца Кая будут пытаться все последующие Прекрасные Дамы Блока, во главе с Любовью Дмитриевной Менделеевой. Все напрасно, увы! Опошление и насмешка, право же, — лучшее лекарство от юной любовной лихорадки! Ладьи, лебеди, луна, романтические вздохи, туманные ивы превратились стараниями отчаянно возревновавшей maman в плоскую литографию на облупленной стене курортного отеля. Но Александра Андреевна плохо знала собственного сына. По возвращении его в Россию тайная восторженная переписка с «синеглазой певуньей» продолжилась. Вот уцелевшие строки из самого первого письма Блока Садовской, отправленного еще из Шахматова в Бад-Наугейм от 13 июля 1897 года: «Ухожу от всех и думаю о том, как бы побыстрее попасть в Петербург, ни на что не обращаю внимания и вспоминаю о тех блаженных минутах, которые я провел с Тобой, мое Божество». В других многостраничных письмах он сравнивал Садовскую с «розой юга, уста которой исполнены тайны, глаза — полны загадочного блеска, как у сфинкса, который мгновенным порывом страсти отнимет всю душу у человека, с которым он не может бороться, который жжет его своими ласками, потом обдает холодом, а разгадать его не может никто...» Он преувеличивал, разумеется, романтичный юноша, но что-то уже сумел разглядеть вещим, всегда взрослым взором истинного поэта. Что-то настоящее в ней, непритворное, трагическое. Из чего позже возникнет драма ее собственного, покинутого, остывшего, растерзанного сердца: Страшную жизнь забудем, подруга, Грудь твою страстно колышет любовь. О. успокойся в объятиях друга, Страсть разжигает холодную кровь. Наши уста в поцелуях сольются, Буду дышать поцелуем твоим. Боже, как скоро часы пронесутся... Боже, какою я страстью томим!.. Они увиделись лишь восемь месяцев спустя после возвращения Садовской в столицу. Что мешало более раннему свиданию и что стояло за словами: «страшная жизнь» для поэта, гадать бесполезно. Были ли это продолжающиеся истерики матери или украдкой прочтенные чужими глазами письма и дневники, язвительные насмешки и уколы, мелочное тиранство и угрозы, обычная, убивающая поэзию души, рутина жизни — неизвестно. Известны лишь строки записки А. Блока Садовской вскоре после их встречи, 10 марта 1898 года. Вот они: «Если бы Ты, дорогая моя, знала, как я стремился все время увидеть Тебя, Ты бы не стала упрекать меня»... И далее, с обезоруживающей наивностью: «Меня удерживало все время все-таки чувство благоразумия, которое, Ты знаешь, с некоторых пор, слишком развито во мне, и простирается даже на те случаи, когда оно совсем некстати». (Росла, росла льдинка, небрежно, цинично оброненная матерью в сердце своего обожаемого златокудрого пажа-принца. Росла незаметно, но без остановки)… Временами ему хотелось крепко зажмуриться и унестись вместе с любимой на недосягаемые высоты, но резкий толчок воспоминаний в сердце, посреди самых пылких мечтаний, отрезвлял душу. Ему слышался насмешливый голос матери. «Возрастная физика, милый друг, что делать? А, может, оно и лучше, чем публичный дом?» Впрочем, временами он посылал собственное благоразумие к черту и часами ждал Ксению Михайловну в закрытой темной карете в условленном месте или у ворот ее дома. Были тихие, уединенные прогулки по ажурным мостикам Елагиного острова, в темных зарослях парка, были стремительно бегущие часы в неуютных номерах гостиниц... Было все. И даже — второй визит взвинченной от раскрывшейся тайны затянувшегося безумия, maman к госпоже Садовской. В этот раз «королева-мать» оставила высокомерный, грозящий тон и уже просто умоляла «обольстительницу-сирену», быть благоразумной и отстранить от себя окончательно потерявшего голову юношу! Но едва Ксения Михайловна робко заговорила с Александром об этом самом благоразумии, супружеском долге и прочих скучных вещах, как сошедший с ума от страсти наследник невротичной маменьки, впал в экстаз моралиста. Вот строки его письма: «Я не понимаю, чего Ты можешь бояться, когда мы с Тобою вдвоем среди огромного города, где никто и подозревать не может, кто проезжает мимо в закрытой карете... Зачем понапрасну в сомнениях изводить всю жизнь, когда даны тебе красота и сердце? Если Тебя беспокоит мысль о детях, забудь их хоть на время, и Ты имеешь на это полное право, раз посвятила им всю свою жизнь...» Ксения Михайловна пыталась истово следовать эгоистичным советам стремительно взрослеющего гимназиста-любовника, но вскоре слепая ее преданность и бесконечные ревнивые сцены, упреки и мольбы о прощении (на почве подавленных душевных угрызений совести, быть может!) стали всерьез тяготить вспыльчивого, нервного юношу! Ему изрядно хватало опеки, слез и укоров дома, и в любовных отношениях все эта излишняя экзальтированная нервозность и «романтическая сладость примирений и слез» была ему уже абсолютно не нужна! Душа его леденела все больше. А свидания все чаще прерывались ссорами. Переписка, длящаяся с перерывами до 1901 года, постепенно сводилась к выяснению отношений и вопросу о возвращении фотографий и писем с обеих сторон... Близился грустный и совершенно банальный финал курортного романа. 6. Тяготила стареющая возлюбленная поэта еще и потому, что на пороге его судьбы уже возникал силуэт другой Прекрасной Дамы — Любы Менделеевой. Мать безоговорочно одобрила выбор сына: еще бы, знакомы с детства, играли вместе, соседи по имению, воспитанна, образованна, серьезна не по годам! Ну и что же, что потом вслед за «Любушкой», на порог чинного блоковского дома навсегда вползет ревнивая, холодная змея — ненависть и цепко сожмет в удушающее кольцо их души, души равно близких ему — матери и жены, — ну и что же, что любимый ими обеими Сашура будет разрываться на две части, на две половины, стараясь угодить обеим, и раздражая безмерно — ту и другую?! Всю жизнь. Это все будет. Потом. А пока, сей час, главная цель — уберечь, отвлечь, спасти, заставить забыть синеглазую колдунью из Бад-Наугейма. Это становится судорожной, навязчивой идеей матери. Александра Андреевна громче всех аплодирует на любительских театральных постановках, где ее обожаемый сын и прелестная «профессорская» Люба играют главные и не главные роли, неустанно приглашает Любушку на чай, сама всюду появляется там, где бывают Менделеевы, — об руку с сыном, разумеется! Любящая maman весьма усердно выпроваживает Сашуру и на ежегодный бал курсисток в Дворянском собрании, где Люба так хороша не то в розовом, не то в белом! Он медлит, тушуется, не делает предложения, чем сердит и мистически настроенную, экзальтированную, встревоженную неотступным призраком Садовской, мать, да и Любу, вполне земную, реальную девушку, которая не может притворяться, что Блок ей безразличен, и разыгрывать холодное равнодушие. (Он был равно блистателен и в роли холодно-учтивого принца Кая, и мечтательно философствующего принца Гамлета!) Увы, у нее так не получается! Земная девочка Герда, любящая цветы, каток, Тургенева и серьезные книги по театральному искусству, предлагает улетающему в эмпиреи поэту вполне земные и теплые отношения. Он и сам уже, кажется, отчаянно-возвышенно влюблен в девочку с розами, согревшую его сердце живым дыханием полных, смешливых уст, но испуганно шарахается в сторону от всего слишком осязаемого и земного. Все еще живы язвительные уроки юности! Александру отчаянно хочется укрыть милую Любу от очередных посягательств ревниво-холодного сердца матери, ее циничных усмешек, которые не замедлят последовать, он уже чувствует это. Как же защитить избранницу? Очень просто. Нужно превратить брак в ледяное подножие царственного трона поэзии... Он так и сделает. Любови Дмитриевне Менделеевой-Блок будет поклоняться вся поэтически пишущая и читающая Россия, во главе с верным рыцарем-мужем, но и через год после свадьбы брачное ложе останется нетронутым. Супружеские обязанности знаменитый поэт возложит на изрядно потрепанных обитательниц петербургских публичных домов и трактиров столичных окраин... 7. Любовь Дмитриевна будет бороться за то, чтобы брак приобрел теплые, земные черты, сколько сможет, презирая условности, мораль, насмешливую язвительность Александры Андреевны и сухо поджатые губы старой девы — тетушки Марии, — а потом, разочаровавшись, с головою бросится в омут быстро проходящих влюбленностей, случайных и смешных романов с актерами и поэтами... Ее можно понять... В сущности, что она могла сделать, если даже петербургские «незнакомки» Блока на одну ночь, «дышащие шелками и туманами», упорно напоминали призрак Бад-Наугеймовской «певучей Лорелеи»: те же бездонные омуты синих глаз, страусовые перья на шляпе, шуршащие шелка и флер вуали?! Это замечено не мной, а профессиональными исследователями стиля и словаря Блока. Постоянно в его поэзии, и ранней и поздней, будут встречаться эти эпитеты, определения: «синий, голубой, бездонный, туманный»... 8. В 1900 году, еще до брака с Любовью Дмитриевной, между Блоком и Ксенией Садовской произошло последнее, решительное письменное объяснение, во время которого она яростно проклинала свою судьбу за то, что встретила Александра. Садовская делает в этом письме робкую попытку из долин Южной Франции позвать Блока за собой еще раз в Бад-Наугейм, где она вновь принимает курс лечения, но бывший возлюбленный решительно противится властным призракам памяти. Садовская в письме в сердцах называет его «изломанным человеком». Он парирует вяло и вежливо, называя некогда «дорогую Оксану» на «Вы» и «Ксенией Михайловной». В Бад-Наугейм Блок приехал девять лет спустя, в 1909 году, вместе с женою, в самую тяжелую, смутную пору своей жизни, после всего пережитого — трагедий взаимных измен, прощений, разрывов и возвращений, после маленькой могилы на Волковом кладбище — сына Любови Дмитриевны от очередного «возлюбленного на час». И тут, в почти не изменившихся за девять лет местах, воспоминания вновь нахлынули на него с такою силой, что ему оставалось только облечь их в поэтическую форму, чтобы они не разорвали болью почти изношенное, растравленное сердце: Все та же озерная гладь, Все так же каплет соль с градирен. Теперь, когда ты стар и мирен, О чем волнуешься опять? Иль первой страсти юный гений Еще с душой не разлучен, И ты навеки обручен Той давней, незабвенной тени?.. Так был написан цикл «Через двенадцать лет» — одна из драгоценностей любовной лирики Блока. Он снова, как наяву, услышал гортанные звуки голоса своей давней подруги, вспомнил вкус ее губ, торопливую нежность поцелуя… Поэт посылает что-то из строк матери, как было всегда, и скоро до него неожиданно доходит ложный слух о смерти Ксении Михайловны. Тонкая интрига почти удалась. Как еще могла бороться неукротимая ревность с вечностью любви? Только под крылом смерти, увы! Постаревший Кай, получив известие, кривит губы в ледяной усмешке: «Однако, кто же умер? Умерла старуха. Что же осталось? Ничего. Земля ей пухом». Но наутро после неожиданной вести рождаются строки-финал, жемчужина цикла: Жизнь давно сожжена и рассказана, Только первая снится любовь, Как бесценный ларец перевязана Накрест лентою алой, как кровь. И когда в тишине моей горницы Под лампадой томлюсь от обид, Синий призрак умершей любовницы Над кадилом мечтаний сквозит. Поистине, право говорить о первой любви имеет только поэт. Он и сказал. Навсегда. Поседевшей, ревнивой, властной матери оставалось только подавленно молчать. Было ли в этом молчании смирение, неизвестно. Навряд ли... Если только перед мощью Таланта. Больше о госпоже Садовской упоминаний ни в семейных разговорах, не в переписке никогда не возникало. А между тем она жила рядом с Блоком, в Петербурге, ни разу с ним не столкнувшись, ни в толпе, ни в театре, и ничего толком не зная о литературной славе былого поклонника! Вращалась она совсем в другой среде, а поэзией, после ожегшего его душу романа — не интересовалась. Кроме того, из-за здоровья детей много времени проводила за границей, то во Франции, то в Италии, кочуя по курортам. Со стареющим мужем отношения не складывались, нарастала холодность, отчужденность. В 1916 году тайный советник Владимир Садовский по состоянию здоровья вышел в отставку. Материальное положение семьи сильно пошатнулось. Взрослые дети разлетелись в разные стороны. Похоронив мужа в 1919 году, во время разрухи и ужасов гражданской войны, Ксения Михайловна, еле живая от голода, дотащилась до Киева, где жила замужняя дочь, потом перебралась к сыну в Одессу. В пути — нищенствовала, собирала в поле колосья незрелой пшеницы, чтобы как-то утолить голод. В Одессу Ксения Михайловна приехала с явными признаками тяжелого неизлечимого, душевного заболевания и почти сразу попала в лечебницу. Молодой, внимательный доктор, пользовавший пациентку, большой поклонник поэзии Александра Блока, тотчас обратил внимание на то, что инициалы ее: «К. М. С.» — полностью совпадают с именем, воспетым легендарным поэтом. Он стал осторожно расспрашивать. Выяснилось, что старая, неизлечимо больная, раздавленная жизнью женщина и вознесенная звоном рифм в поднебесье Поэзии красавица — одно и то же лицо. О посвященных ей бессмертных стихах она услышала впервые. Когда ей прочли их, она неудержимо разрыдалась. В 1925 году Ксения Михайловна Островская-Садовская умерла. На одесском кладбище прибавился сиротливо-грубый каменный крест. Но это еще не конец, читатель! Дальше произошло самое удивительное, как и подобает в истинно романтической истории. Или — в реальной жизни?.. Когда стали разбирать нищенские лохмотья умершей, остатки вещей, чтобы вернуть родным, то обнаружили на дне тощего узелка тонкую пачку писем, перевязанную алой лентой, от некоего влюбленного в даму четверть века назад гимназиста и студента. Это было все, что она захотела сохранить из отрезка жизни, судьбы, длиной в шестьдесят шесть лет... Это было все, что ей стоило хранить. В подготовке данной статьи использованы материалы книг Е. Парнова «Эрос и Танатос», двухтомника В. Орлова «Александр Блок. Гамаюн», а также личного веб-архива автора.. Автор уведомляет читателей, что его точка зрения на изложенное в статье может не совпадать с общепринятой! 
Предыдущий очерк —
Следующий очерк
Содержание раздела. Контактные данные Историко-биографические очерки — Художественная проза — Стихи |
