ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Олег ПОСТНОВ


НЕОЖИДАННОСТЬ ИСТИНЫ

Рецензия на книгу Юрия Солодкина «Возникло время в то мгновенье…»

Книга «Возникло время в то мгновенье…» (Новосибирск, 2005) — четвертый и самый большой на сегодняшний день сборник стихотворений Юрия Солодкина. Именно благодаря тому, что в нем представлены, вероятно, все подвластные автору жанры, видны все грани его творчества, этот сборник даёт возможность сформировать не просто мнение об отдельных стихотворениях, но увидеть глубинные закономерности и взаимосвязь произведений поэта, а также весь, очень обширный, круг тем и вопросов, поднятых или затронутых им. Даёт он основание и для заключений об особенностях поэтического мастерства автора.

В основе поэтики Юрия Солодкина лежит стихотворный афоризм, часто построенный на игре слов и почти всегда шутливый. Нужно сказать, что сам жанр стихотворного афоризма крайне редко становился ведущим в творчестве русских поэтов: чаще они прибегали к нему от случая к случаю. Даже поэты-юмористы, такие как И.И. Дмитриев, Дмитрий Минаев, Саша Чёрный, предпочитали более лёгкие с формальной точки зрения приёмы. Ибо стихотворный афоризм содержит в себе важный парадокс: он предельно лёгок для читателя, но предельно труден для поэта. Зигмунд Фрейд, разбирая природу смеха, писал о наличии суггестии, то есть сгущения, в основании любой шутки: смех возникает там, где при минимальном использовании слов наличествует несколько параллельных смыслов, как бы встроенных друг в друга, смешанных и сгущенных. В качестве примеров он приводил афоризмы Г.К. Лихтенберга. Но это были прозаические афоризмы. Для создания поэтического афоризма требуется еще более высокая степень суггестии, поскольку смысловой лаконизм должен быть отточен до предела, чтобы попасть в рамки размеров и рифм. В ХХ веке, особенно в России советского периода, он использовался крайне редко, так как предполагаемый этим жанром юмор имеет тенденцию превращаться в сатиру, причем, что называется, убийственную: стихотворный афоризм мгновенно западает в память читателя и делается элементом мировоззрения, а стало быть, и всей культуры, с невероятной быстротой. Не случайно первым возродил этот почти исчезнувший было жанр И. Губерман, использовавший поэзию в качестве средства политической борьбы с существовавшим строем. В определенном смысле Юрий Солодкин может считаться его последователем. Однако сразу же следует оговорить важный факт: стихотворный афоризм — основа его поэтики, но им ни поэтика, ни поэзия Ю.Солодкина отнюдь не ограничивается. Просто благодаря ему стихотворения делаются особенно «густыми», богатыми смыслом и увлекательными. Их очень легко читать, книга разом прочитывается от корки до корки, а ведь это большой поэтический том, в нём без малого 600 страниц!

В предисловии автор с большой осторожностью и, пожалуй, чрезмерной скромностью говорит, что его стихи — веселые и, как кажется, остроумные. Это, безусловно, так, только и веселее, и остроумие не являются конечной целью поэта. Он метит куда выше и дальше — и добивается самых неожиданных (для читателя) целей. Стихи веселы и остроумны, но вот книгу веселой не назовешь. Она — умна, лирична, изысканна, но скорее печальна, чем весела. Сквозь веселые стихи-«окна» видится совсем не веселый мир — и это только первый из множества парадоксов Юрия Солодкина. Посмотрим внимательней на некоторые из них.

Согласно собственному его рассказу, всё началось с того, что он увидел в слове «богатство» два других: «Бог» и «гадство». Не будучи филологом (а будучи физиком), он решил — и совершенно правильно решил, — что филологическая оценка в данном случае не важна. Если бы поэты придерживались лишь научно выверенных этимологий, то, вероятно, не возникло бы никогда ни игры слов, ни игры в слова, а ведь это и есть литература. С другой стороны, игра с этими тремя словами тотчас поставила Солодкина перед проблемой сосуществования в одном явлении противоположных свойств. Но к этому, в качестве физика, он был готов: кто же не знает о двуединой природе света и о принципе дополнительности, который и был придуман для того, чтобы адекватно описывать парадоксы. Потому в каждой части книги — не только в той, что посвящена именно игре слов, — присутствует такое обилие парадоксов. Открывая новый смысл шуткой, а порой и прячась за ее спину, Ю.Солодкин показал нам, что далеко не один свет является парадоксом: смеясь над очередной остротой, переворачивая страницы, мы постепенно обнаруживаем, что весь мир — такой парадокс. И очень часто этот парадокс смешон в стихе, но в реальности трагичен. «В науке несомненно это — / Нет ничего быстрее света, / А в жизни, замечаем мы, / Нет ничего быстрее тьмы». Вот пример печального итога, к которому приходит автор. Вот еще: «Встретились на лестнице / Две юные прелестницы. / Пока делились сплетнями, / Успели стать столетними». Кажется, невинная шутка в манере того самого Дмитриева, о котором писал Пушкин: «Шутил он тонко и умно, / Что нынче несколько смешно». Но не тут-то было: Солодкин не сочиняет салонных стишков, и его истины жёстки, порой жестоки. Тема этого четверостишья очень скоро предстаёт перед читателем в обнаженном, как нож, виде: «Одним плевать на клевету, / Другим клевать на клевету./ Наживки лучше нет для клёва. / На истину клюёт ..ёво». А как быть вот с такой истиной? «Златая цепь на дубе том, / А на руке браслет и перстни./ Иная жизнь — иные песни, / Смешно учёным быть котом». Как говорил Лисий, не трудно начать, трудно остановиться: примеров множество на каждой странице книги. И каждый раз обнаруживается еще и такой парадокс: большинство истин Солодкина мы знаем и без него. Но только с его помощью осознаём, что они — истины. И это бывает так же неожиданно (и смешно), как неожиданна и смешна развязка в удачном анекдоте.

Однако, помимо истин очевидных (но не всегда очами видных), автор этой удивительной книги открыл и такие истины, на высоту понимания которых во все века поднимались лишь единицы. Он сам отлично осознаёт уровень своей удачи и прямо говорит об этом: «Мне эту истину, природа, / В тебе увидеть повезло — / Добро не знает антипода, / А бьются зло и антизло». В предисловии можно найти толкование этой проблемы самим Солодкиным. Можно также отметить и такую фразу, сказанную по другому поводу: «…приятно находить поддержку у великих». И в том, что добро действительно не противостоит злу, а находится в иной плоскости бытия, великие писали не раз. У Пушкина это начальная строфа шутливой поэмы про царя Никиту: «…Не творил добра и зла, / И земля его цвела». У Гоголя — мрачное признание: «Грусть от того, что не видишь добра в добре». У Бердяева — философский трактат с подзаголовком «Опыт парадоксальной этики» и фразой Гоголя в качестве эпиграфа, ну и, разумеется, у Ницше — «По ту сторону добра и зла». Все они подразумевали — или говорили прямо, как Ницше и Бердяев, — что добром и злом этого мира всё не исчерпывается. Что здешнее добро не выдерживает этической критики. Что необходимо достигнуть иного состояния, того, в котором человек окажется перед лицом Бога, и где уже не будет никакой борьбы, поскольку там царствует настоящее Добро, а не «антизло», как, по своему обыкновению, метко и ёмко определил его Ю.Солодкин.

Итак, парадоксальная этика. Солодкин — моралист, его стихи имеют явную дидактическую направленность. Однако его мораль, а соответственно и дидактика — парадоксальны. Его очень легко уличить в противоречиях: достаточно полистать раздел «Как мы хитрим, как мы финтим, А на уме один интим». Но противоречия не разрушают, а укрепляют создаваемый им и образ мира, и образ человека в мире, а наконец и образ Бога, всё это сотворившего. Бог — как и любовь — нелогичен, вот, вероятно, главная истина, к которой вплотную подошел Солодкин. И человек прав не тогда, когда он себя ведет так или иначе (как бы он себя ни вёл), а когда согласен — или дерзает — препоручить водительство Богу. Без понимания этого факта не мог бы возникнуть цикл библейских поэм, открывающий книгу и, возможно, самый удивительный из всего, написанного до сих пор Солодкиным.

Библейские поэмы — лишь в какой-то мере пересказ (предельно лаконичный) Книги Бытия, первой книги Библии, или Брейшит, первой книги Торы. Нужно заметить, однако, что, при всей лаконичности, повествование выстроено умело и гладко, да к тому же движется одновременно в двух руслах-традициях: библейской и иудаистской. Уже одно это порождает весьма важную неопределенность. Всякий текст, а этот в максимальной степени, не существует вне его толкования. Но толкования христиан и иудеев не только не совпадают — они буквально во всём противоречат друг другу. Этот, не им созданный, парадокс Солодкин использует умело и в своих целях: проскользнув между двумя полюсами, он находит (или создаёт) свое собственное понимание и толкование на свой лад изображенных событий Священной Истории. Не знаю, следует ли этому удивляться, но даже и тут он «изменяет» логике: в частности, его толкование Шестого Дня Творенья в предисловии не совпадает с его же изображением этого Дня: в этой части поэмы вообще говорится не о том, о чем сказано в предисловии. Нет описания в стихах картины творения животных, которая присутствует в прозаическом предисловии. А в предисловии почти ничего не сказано о сотворении человека, тогда как в поэме этому уделено девять из двенадцати строк. И каких строк!

И в Библии, и в Торе Бог сотворил человека. Солодкин сходу ломает стереотип изложения и восприятия этого события: «Увидел Дух, идёт неплохо дело, / И можно начинать творить меня». Эта внезапная перемена грамматического третьего лица на первое — нечто большее, чем литературный прием. Это слом привычки, исчисляемой тысячелетиями, видеть всё со стороны, а не изнутри. Солодкин видит и показывает изнутри. Человека можно было создать безгрешным, но меня — нет, никогда. Я — это вся сумма парадоксов, непримиримых полюсов души, стремлений, желаний, самоограничений, самоуничижений и самоуничтожений, агрессии вовне и агрессии извне. В этом всё дело: каждое Я знает о себе те горькие истины («…Правда, как полынь, горька…») которые Солодкин уложил в последующие восемь строк. Потому-то — уже совсем в другом разделе книги, через двести тридцать страниц и бог знает сколько лет или дней, мы не удивимся, не должны удивиться, встретив риторический вопрос, подводящему черту под темой «человек»: «Беспечный прожигатель зим и лет, / Гуляка праздный и трепач отпетый, / Ужели в самом деле ты просвет / В озлобленной и мрачной жизни этой».

Вероятно, приведенных примеров довольно, чтобы убедить любого, что лежащая перед ним книга — не сборник рифмованных шуток. Но есть опасность слишком сгустить тени, забыть о животворящем юморе, пронизывающем весь том, каждую строку. И потому всякий, знакомый с творчеством Солодкина читатель вправе спросить, неужто же и впрямь всё творение увидено и изображено им столь пессимистическим образом? Разумеется, нет. Правда, нужно учесть, что по словам А. Блока, пессимистами и оптимистами бывают глупцы, тогда как умные знают, что бытие трагично. Юрий Солодкин знает это хорошо и отнюдь не понаслышке. Довольно заглянуть в последние, «семейные» разделы книги, в тот из них, который о войне, чтобы понять это. Но и учитывая трагичность бытия, Солодкин даёт свой, неординарный ответ на вопрос о смысле и свойствах мира и человека. Среди Библейских поэм особенно явственно этот ответ звучит в истории об Иосифе Прекрасном.

Здесь прежде безликие зло и антизло обретают лица, живые образы. Читая поэму, невольно сравниваешь художественные и философские решения различных ситуаций этой истории с целой вереницей других изложений, начиная собственно с Библии и кончая Томасом Манном. В отличие от последнего, Солодкин не преуменьшает зло, совершённое Иосифом в отношении его братьев и не пытается как-либо его оправдать. Так же и антизло, братья, задумавшие вначале убить Иосифа, а затем продавшие его в рабство, выставлены во всей их грубости и злости, без всякого флера «священной мечтательности», который Томас Манн то и дело набрасывает на своих персонажей. В результате развязка конфликта трактуется Солодкиным в соответствии с его философией троичности (о ней же толкует и стихотворение «Троица»): «то истину, то ложь… пуская в дело», Иосиф выводит из безнадежной войны зла с антизлом и себя, и братьев, и весь Израиль. И только тогда для всех них открывается третья сила, она-то и есть подлинное Добро. Р.Толкиен, автор знаменитого «Властелина колец», писал, что библейские истории соединяют реальность и легенду, делая реальностью легенду, но не останавливаясь на этом и продолжая рассказ до тех пор, пока обычное течение жизни не превратит легенду вновь в простую реальность. Судя по финалу Библейских поэм, Солодкин стремится сделать нечто подобное: показать парадоксальную логику небес, не отрывая при этом захваченных её властью людей от земли (а также, заметим в скобках, и от воды, в которой он усматривает «аккумулятор душ»). Но тут есть некоторая недоговоренность, в особенности потому, что его Библейские поэмы одновременно и закончены и не закончены — благодаря очередному блистательному парадоксу в двух последних строках: «На том кончается Брейшит, / Что есть Начало в переводе».

Так что же это: итог или пролог — эта большая и сложная (простая и одним духом прочитываемая) книга стихов? Заглянув в нее на любой странице, сразу скажешь, что автор остроумен. Перелистав и почитав там-сям, решишь, что он умён. Но сам он знает, что возможно большее, что ум — не предел совершенства:

 

Был Ум глубок, был Ум велик,

Он Истины увидел лик

И ликовал, любуясь ликом.

Но если Мудрость нам дана,

То видит Истину она

В её величьи многоликом.

 

Вот, оказывается, какова действительная — высокая и далёкая — цель автора. Достиг ли он ее уже? Или стоит на пороге? Уже совершившееся показало, что достигнуто многое. Будущее покажет, достигнуто ли всё.

Александр МЕТЕЛИЦА

Предисловие  к первой книжке Ю.Солодкина

 

Мне хотелось бы отметить своеобразие и самобытность этих стихов, чётко улавливаемую оригинальную интонацию. Это прежде всего относится к небольшим, в четыре или даже в две строки, миниатюрам, которые мы между собой называем «юриками», как бы в перекличку с «гариками» Игоря Губермана. Они написаны с явным наслаждением и смаком. При том, что сочинение их, «придумывание» требует необычного вдохновения, ибо тут необходимо не только поэтическое озарение, но и буквально «математический» расчёт, законченный, как формула, как теорема.

 

Не по любви все люди братья,

Их ненависть теснее сплачивает.

Раскинешь руки для объятья,

И тут же гвозди в них вколачивают.

 

Или

 

Что имеем в сухом остатке,

Если взять человечий род?

Недостатки всегда в достатке,

А достоинств недостаёт.

 

Сложные чувства возникают при чтении коротеньких стихов Ю. Солодкина. Прямо-таки удручает сознание того, что всё так и есть, как он пишет, что такова жизненная круговерть, которой не видно конца.

 

Кто, не потея, стал богат,

Тот на Руси последний гад.

А стать, потея, богачом

Здесь не удастся нипочем.

 

Короткая, мгновенная, как удар рапиры, горестная и точная фраза:

Это банальная вечная ложь,

Что справедливым бывает делёж.

 

А вот как обернулась строка из некогда всесоюзного и до сих пор мирового гимна коммунистов:

 

Кто был никем, тот станет всем

Внушать, что он не тот совсем.

 

Эти остроумные и юморные стихотворные пассажи можно без конца цитировать. Правда, при внимательном чтении ты вскоре понимаешь, что за шутливой интонацией и удачной каламбурностью обнаруживается грустное восприятие действительности, от которого никуда не уйти, если видеть жизнь такой, какая она есть...

 

Заслуженный деятель культуры России

Александр Метелица

Стихотворные афоризмы

Библейские поэмы на Втором сайте

http://gadgetprofi.ru/ ab doer twist упражнения тренажер доэр твист doer twist.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com