ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Иван ПОПОВ


Об авторе. Содержание раздела

ПРОКЛЯТИЕ САШИ ТОЛСТОГО

 

«Все, что происходит в мире, настолько абсурдно,

что наши самые невменяемые действия

способны лишь понизить градус общего безумия.

Поэтому я должен вырвать твои ореховые зубы».

Из разговора

 

Я проснулся в середине ночи, потому что почувствовал — в комнате, где я должен быть единственным представителем несовершенного человеческого разума, находится кто-то еще. Открыв глаза, я разглядел в свете пробивающихся сквозь плотные шторы автомобильных фар среднего роста коренастого незнакомца, чье лицо было скрыто картонной маской кролика. Маска эта — цвета черного, точно лучезарность страдания — сделана была пьяным художником Юрой Шарашкиным, но откуда я это знал — вопрос безответный. Тем временем незнакомец начал торопливо расхаживать по комнате, заложив руки за спину; левая рука судорожно обхватывала запястье правой, железобетонно сжатой в кулак.

— Кто ты? — вопросил я, ибо начинать разговор первым незнакомцу, видимо, не хотелось. Услышав мой голос, он остановился и пристально посмотрел на меня сквозь прорези в маске.

— Я — Саша Толстый, — ответил он вслед за недолгой паузой. Мне это ничего не пояснило, но продолжать расспросы казалось неуместным — что, в сущности, можно было добавить к сказанному? Следующие несколько минут безмолвие торжествовало.

— Я проклинаю этот мир, — вновь заговорил незнакомец, и в голосе его, казалось, зазвучала нотка обиды.

— Аналогично, — не выдержав, я зевнул. — Покажи мне человека, зверя, цветок или любое другое существо, находящееся в ином положении. Если предел Абсурда Вселенной был превышен — а в этом я и не сомневаюсь — то явно не в последние пару дней. И даже не в последние пару месяцев. Где грань, отделяющая пошлое морализаторство и дешевую подделку под подобие — и только лишь подобие — сакральности от чистой и пронзительной, искренней настолько, что практически неуловимой, нотки Любви, Веры или Надежды — или различных их комбинаций? Человек несчастен потому, что третьего не дано ни при каких обстоятельствах. Потому он, впрочем, и счастлив, ибо четвертого нет вообще.

Некоторое время мой собеседник молчал, точно обдумывая сказанное.

— Нарекаю тебя Савелий Адамантьев, — проговорил он наконец и, чуть помолчав, добавил. — Отныне для тебя существуют только «да» или «нет».

— Перестань, — не выдержал я. — Это уже становится скучным. Характер нашего диалога не позволяет мне задавать личные вопросы, но все же — как признаться в любви тому, кто существует в ином измерении?

— Стучи — и тебе откроется.

— Бред и западная пропаганда. Нет ничего честнее буханки ржаного хлеба. Если, конечно, ты не подсел на лягушачьи лапки.

— Раз уж мы заговорили о свободе, — Саша Толстый вновь начал измерять комнату вкрадчивыми шагами, — то не думаешь ли ты, что пространству для существования необходимо пространство?

— По мне, так с него достаточно и названия. Уже причина существовать — а сколь многие понятия еще и названий-то не имеют!

— Нарекаю тебя Савелий Адамантьев, — он вновь остановился и с той же неодолимой пристальностью вгляделся в мои глаза. — Путь благочестия — дурное оправдание бездуховности, — и, произнеся последнюю фразу, он растворился в радужной вспышке серых тонов.

— Бред, — пробормотал я, глядя в потолок. — Надо же было такое придумать — стащить маску у Юры Шарашкина!

 

Остаток ночи не отличался оригинальностью — на этот раз мое исковерканное невысказанными доводами сознание вновь посетил давний, в тоскливое пренебрежение вгоняющий меня кошмар. Охотник за ореховыми зубами преследовал меня в нелепо искривленных коридорах старого психоделического театра, где я и Катарина — ах, уже так давно — вцеплялись восторженными и точно меры не знающими взглядами в тягучее величие спектакля «Дешевле кармы». Сюжет, одновременно простой и глубокий, заключался в следующем: на одном из витков своего развития человечество открывает доступ к неограниченному количеству Алгоритмов Функционирования Мысли — именно так охарактеризовал природу кармы директор Корпорации, занимающейся ее повсеместным внедрением в качестве новой универсальной валюты. «Все мы, по натуре своей, безликие. Если внутренний стержень не соединен причудливыми и непостижимыми порою связями с Тем, что превыше любого из нас, то оправдывает ли душа существование тела?» — вопрошал он, глядя в зрительный зал несчастными глазами человека, который давно — и без всякого желания — принял торжество лжи над Истиной. Закончив пронзительный монолог, актер неожиданно посмотрел на меня; едва ли наши взгляды пересеклись более чем на долю секунды, но ее мне хватило, чтобы понять: взгляды своего героя он разделяет на все сто доступных человеческому восприятию процентов. Я посмотрел на Катарину — взгляд ее серо-голубых, словно бы вечно раздумывающих, что именно в картине Бытия их обладательнице непонятно, глаз был устремлен на меня в течение всего монолога.

— Ваши души похожи, точно братья-близнецы: точки, соединенные в рисунок.

— Да перестань, — я тихо засмеялся. — Что такого может случиться в мире, чтобы я принял решение встать с дивана? Разве что чайник закипит.

— Но он кипит, и уже давно; а ты все еще продолжаешь сомневаться.

— Такова уж моя натура. Между прочим, вчера ко мне приходил сам граф. Внимание столь высокой персоны — залог грядущей переоценки ценностей.

— Если в левой руке он держит вилку, то что же находится в правой?

— Тарелка, ибо граф левша. О чем я, впрочем, неоднократно рассказывал.

— Сны для тебя важнее Яви?

— О тебе — безусловно. Остальные, в основном, низкопробный шлак. Орлы, терзающие печень, голуби, язвящие душу — и даже воробьи выклевывают мне глаза. Впрочем, и то немногое, что я успеваю разглядеть до этого, уже способно сделать меня выдающимся орнитологом.

— На то здесь и граница миров. Но как далеко ты готов зайти?

— Так же, как и всегда — уничтожить эту Вселенную или позволить ей продолжить существование.

— Игра в прятки — далеко не лучший способ постижения Мироздания, — она провела своей прохладной рукой по моей щеке. — Мои глаза потеряли то, чего никогда в них и не было. Существует ли большая горечь?

— Только одна — горечь обретения несуществующего.

Она замолчала, положив свою прелестную голову мне на плечо. Глядя на сцену, где сын директора Корпорации медленно, но неотвратимо сходил с ума от слишком уж частой смены собственных Алгоритмов, я медленно поглаживал Катарину по плечу. Какая жалость, проскользнуло у меня в голове, что в мире Яви не ставят подобных спектаклей; какая жалость. Спустя несколько минут Катарина задремала, довершив таким образом идеальность момента.

 

Утро приветствовало меня тревогой, брызги которой, точно враждебное конфетти, разлетелись по всем углам восприятия. Случайный взгляд в зеркало подтвердил опасения: я больше не был самим собой. Впрочем, спустя некоторое время я рассудил, что ничего фатального в конечном итоге не произошло: Савелий Адамантьев — это, конечно, не Джон Малкович, но почему бы — разнообразия ради — не побывать в его шкуре. Закипевший чайник окончательно привел меня к благодушному спокойствию.

Около полудня в мою жизнь ворвался художник Шарашкин, постучавшись — по обыкновению своему — в хронически зашторенное окно. Войдя в квартиру, он сел на диван и несколько минут молчал, точно прислушиваясь к скрипам Вселенского Механизма. Я расположился в кресле напротив и терпеливо ожидал.

— Пропил, — тихо и точно к удару готовясь, внезапно пробормотал Шарашкин.

— Опять? Обещал же подарить.

— Душа не терпит отлагательств.

— Напротив — только это она и делает. Придумывает нелепые отговорки, дабы еще мгновение провести в зоне комфорта. Всякую, знаешь ли, ерунду.

— Если только не считать, что ерунда находится за пределами этой зоны.

— Странный ты человек, Юра Шарашкин. У тебя тысяча голосов — и ни у одного из них нет имени.

— Зато есть лица.

— Это хорошо, что есть лица. Лицо — первый признак человечности.

— Лицо, обезображенное страданием.

— Бывает и так, но чаще — Абсурдом. У нас что сегодня, день откровений?

— Мы и так его отмечаем при каждой встрече.

— К обоюдному удовольствию.

— Твоя душа — точки, соединенные в рисунок.

— Кто-то мне уже говорил нечто подобное — едва ли осознавая, что все мы повторяем одно и то же на разный лад.

— Это похоже на проклятие.

Проклятие Саши Толстого, подумал я — но озвучивать не стал. Некоторое время мы молчали — все необходимое было уже сказано; катастрофически не хватало дешевого вина. Шарашкин, казалось, не замечал произошедших со мной изменений — но это ни о чем еще не говорило, ибо в тот момент его вторым именем было Рассеянность. Когда он ушел, я приблизился к зеркалу и равнодушно подметил, что успел уже привыкнуть к новому образу.

 

Следующие несколько дней не происходило ничего существенного. Раза два или три ко мне заявлялся граф; ставшие уже привычными разговоры за жизнь и про ничего быстро приедались — и тогда мы проводили сеансы одновременного творчества, ибо волны вдохновения наконец-то совпали. Ничего особенно ценного мы, впрочем, не написали, но важен был сам процесс. Остальное время заполонила монолитная скука; во сне я не видел ни Катарину, ни — к огромному своему облегчению — рождающего в душе гулкую дрожь охотника за ореховыми зубами.

Прошло около недели с той поры, как посреди ночи мне явился Саша Толстый, когда — возвращаясь с одиночной пешей прогулки — я внезапно обнаружил на тыльной стороне соседнего дома неприметную белую дверь, которой ранее не наблюдалось. Очередная лавка чудес, подумал я — и, следуя зову скучающего любопытства, направился в ее лениво раззявленную пасть. Стены небольшого квадратного помещения были сверху и донизу увешаны различного вида часами; обыкновенный, хотя и несколько старомодный, часовой магазинчик. Продавец, восседающий на трехногом табурете за прилавком, тщательно изучал нечто, напоминающее пиратскую карту — сложенный в несколько раз, потрепанный и пожелтевший от времени пергамент. Заслышав звонок дверного колокольчика, он устремил на меня взгляд серых, ничего не выражающих глаз.

— Могу я чем-то помочь?

— Едва ли. Время, знаете ли, требует наполненности — в чем и заключается причина моего визита.

— Времени не существует.

— В нашу эпоху подобный вывод уже не может считаться оригинальным.

— Я сказал только то, что хотел сказать. Ничего необычного не замечаете?

— А должен?

— Судя по всему, внимательность — далеко не главный ваш козырь.

Я снова — на сей раз более пристально — огляделся по сторонам; вопросов не возникало. Я собирался уже заявить, что не нахожу в обстановке ничего более или менее примечательного, как неожиданно меня осенило: помещение, что должно быть наполнено звуком, привычками все более напоминало рыбу. Лишь слева от меня одиноко тикали старинные, римскими цифрами приукрашенные часы в темном деревянном корпусе.

— Теперь вы напоминаете безумного ученого.

Часовщик безмолвно поднялся, вышел из-за прилавка и, оказавшись напротив, остановил на мне пристальный, словно бы в душу ввинчивающийся взгляд. Некоторое время мы глядели друг на друга; затем Часовщик наотмашь ударил единственные исправные часы прямиком в центр циферблата. В помещении воцарилась практически полная тишина.

— Зачем вы это сделали? — вопросил я, наблюдая за тем, как Часовщик безразлично вытягивает впившийся в тыльную сторону ладони осколок стекла.

— Времени не существует.

— И что теперь — впадать в истерику?

— Разве вы не Савелий Адамантьев?

— Отнюдь. Продемонстрировать паспорт?

— Вы же не держите его при себе.

— Слишком уж много вы обо мне знаете — для человека, которого я вижу впервые. Имя Саша Толстый вам ни о чем не говорит?

— Где-то я уже его встречал — кажется, в заголовках свежей прессы.

— Мир окончательно сошел с ума. А его фотографии там случайно не было? Маска, заверяю вас, принадлежит не ему.

— Бытие построено на законе Двойственности. Реальность — всего лишь отражение Иллюзии; вдвойне Иллюзия, если вдуматься.

— Но в таком случае процесс должен продолжаться бесконечно.

— Третьего не дано.

— Что же тогда четвертое?

— Осознание отсутствия третьего.

— Кажется, разговор заходит в тупик. Я, пожалуй, продолжу свою прогулку.

— Вы не хотите узнать, что находится в дальней комнате?

— Не слишком. Полагаю, какой-нибудь старый хлам.

— В некотором роде. Там хранится чертеж Вселенной — и чертежи каждой души, фигурирующей в истории Мироздания.

— Не чересчур ли велик разброс?

— Вселенная и душа имеют сходную структуру — чем, собственно, и обусловлено наличие в каждой душе некоего метафизического рычага. Стоит привести его в действие — и Вселенная в одно мгновение будет стерта, словно бы никогда и не появлялась. Что, впрочем, совершенно одно и то же.

— История как в экзистенциальной пьесе: ни рифмы, ни смысла… ни сюжета.

— Вам подавай еще и сюжет? Извольте: чертеж вашей души, — и Часовщик протянул мне все еще зажатый в кулаке пергамент. Чуть помедлив, я развернул нежданный подарок.

— Это же просто точки, соединенные в рисунок.

— А вы ожидали увидеть подробный план Тадж-Махала?

— Хватило бы и дачи Грибоедова — тогда, по крайней мере, на нее нашлись бы покупатели.

— Не все золото, что блестит.

— И не все птица, что летает. Лично мне дирижабли куда милее.

— Для юноши вашего возраста — довольно странное увлечение.

— Благодарю за беспокойство. Не потрудитесь объяснить, что это за красный кружок на схеме?

— Я пометил место расположения рычага.

— А вот подобная забота уже совершенно ни к чему.

— Чайник не может закипать бесконечно. В некоторых ситуациях существуют лишь «да» или «нет».

— А люди, по большому счету, не слишком отличаются друг от друга.

— Помесь цинизма с идеализмом.

— Вы, кстати, не подскажете, как можно признаться в любви тому, кто существует в ином измерении?

— Я подумал бы над этим, но вас — кажется — ждет прогулка. Не смею задерживать.

— Вы чрезвычайно приятны — практически до отвращения.

Я развернулся и направился к двери — и уже готов был ступить за порог, когда внезапная реплика Часовщика заставила меня резко обернуться.

— Любопытные у вас зубы, — произнес он голосом, бесповоротно лишенным намека на человеческие интонации. Взгляды, точно тонкие черные спицы, связали наши зрачки в единый всеразрушающий луч.

— Это угроза или предупреждение?

— Констатация факта.

Судорожно пожав плечами, я поспешил оказаться снаружи.

 

Несколько дней я не решался выйти из дома. Неоднозначная реплика Часовщика пробудила во мне зудящий, выматывающий душу страх; свет в моей комнате не угасал ни на секунду, и даже надежда увидеть Катарину блекла перед возможностью встречи с давним преследователем лицом к лицу. Наконец я не выдержал: захватив пергамент, который — по причине не до конца мне понятной — не хотелось оставлять без присмотра, я направился в лавку Часовщика. Знакомая до снисходительного пренебрежения стена встретила меня пронзительной пустотой — дверь часового магазинчика исчезла столь же закономерно и внезапно, сколь и появилась. Чуть потоптавшись на месте, я направился обратно; отступать было некуда.

Вернувшись, я расположился в глубоком кресле и снова — в бесчисленный по счету раз — изучил врученную мне схему. Затем отложил ее в сторону и несколько минут сидел, уставившись в никуда. Из состояния прострации меня вывел свист закипевшего чайника; выключив огонь, я вновь переместился в кресло и, решительно выдохнув, закрыл глаза. Погружение произошло мгновенно: сущность моя оказалась в невидимых и неосязаемых коридорах души, которые приводили в лихорадочное восхищение своим поистине титаническим размером. Чувство, завладевшее мной, было сродни квинтэссенции счастья: невероятная, никем и ничем не ограниченная свобода заполонила мое существо, точно воздушный шар, до взрывоопасного предела. Пространство и Время теперь воспринимались совершенно иначе; я скользил, точно в небесном паркете, как никогда прежде ощущая себя живым. Но гвоздь в сапоге не заставил ждать себя долго — и столь же неожиданно пришло ощущение давящей тесноты, ибо стало понятно: за пределами этих коридоров, комнат и галерей нет и не может быть абсолютно ничего. Свобода обернулась иллюзией, освобожденный — пленником самого себя.

Наконец я достиг места, отмеченного Часовщиком. Дверь, на первый взгляд показавшаяся запертой, легко поддалась при первой же попытке; в центре небольшой, размером с давешний часовой магазинчик квадратной комнатушки — оазиса в беспредельной пустыне монументальности — я обнаружил требуемый рычаг. Но рука, протянувшаяся было привести его в действие, застыла на полпути — и, поколебавшись долю секунды, я решительно покинул помещение, иррационально уверенный в том, что оставшаяся за спиною дверь уже никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет быть открыта.

 

Первым, что я увидел по возвращении, была парящая передо мною голова Часовщика. Глаза его — цвета колючей проволоки — взирали, как и прежде, бесчувственно и отстраненно; обнаружив мое присутствие в мире Яви, голова зловеще улыбнулась и начала неторопливо растворяться. Улыбка, впрочем, осталась на месте, приобретя — к тому же — тревожную красноватую подсветку. Несколько минут я размышлял, как — и стоит ли вообще — реагировать на происходящее — и, так и не определившись, отправился на кухню, чтобы поставить на огонь давно и безнадежно остывший чайник. Попутно выяснилось, что показавшееся бесконечным путешествие в глубины души в реальном времени заняло не более двух или трех часов; на улице только начинало смеркаться. Инфернальная улыбка неотступно следовала по пятам.
Заварив наконец-то чай, я вернулся в комнату и расположился все в том же кресле. Чтобы несколько отвлечься от присутствия чужеродного существа, я включил разместившийся на потемневшем от времени столике громоздкий телевизор и попал на неведомую новостную программу — Президент, окруженный полукольцом микрофонов, отвечал на вопросы остающихся за кадром корреспондентов. С подобием ленивого интереса я начал вслушиваться в диалог.

— Специфика проклятия Саши Толстого в данный момент еще не может быть установлена со всей очевидностью. Могу заверить общественность, что прямо сейчас наши лучшие специалисты работают над решением этой проблемы — и результат поразит вас многим больше, чем прогремевшее на весь мир повторное изобретение колеса.

— Не слишком ли громкое заявление?

— Зависит от развитости слуха — и тот факт, что каждый слышит лишь то, что хочет, никто пока что не отменял.

— Какие меры по нейтрализации проклятия Саши Толстого были предприняты государственным аппаратом?

— В первую очередь считаю нужным заявить, что наша политика в отношении преступлений остается неизменной. Естественно, при явке с повинной и добровольном раскаянии мы готовы несколько смягчить наказание, но не стоит думать, что государство станет вести переговоры с потенциально опасными элементами. Действия, направленные против социума, вполне понятны, но недопустимы.

— Правда ли то, что истинная личность Саши Толстого до сих пор не установлена?

— Не стоит впадать в панику. Похищение маски лишь только усугубляет тяжесть совершенного им преступления.

Господи, тоскливо подумал я, что же это за дикий, невыносимый бред. Абсурд происходящего достиг апофеоза; не в силах более сопротивляться усталости, я выключил телевизор и, бездумно повалившись на кровать, мгновенно переместился в иное измерение.

 

И снова я очутился в старом психоделическом театре на границе миров — на сей раз никого, за исключением меня и Катарины, в зрительном зале не наблюдалось. Постановка была незнакомой и, по-видимому, недавней; декорации представляли собой находящуюся в состоянии перманентного бардака и на удивление знакомую комнату, по которой торопливо расхаживал среднего роста коренастый актер в черной кроличьей маске. Второй актер — тот самый, что играл сына директора Корпорации в спектакле «Дешевле кармы» — возлежал на поставленной в правом дальнем углу кровати, старательно имитируя внезапное пробуждение. Происходящее вызывало неприятное, тревожное ощущение узнавания — но времени разбираться в собственных чувствах не оставалось. Я устремил взгляд на Катарину, которая увлеченно созерцала представление; некоторое время я выстраивал мысли в наиболее правильном порядке, а затем, глубоко вздохнув, заговорил.

— Чаще всего понимание появляется в тот момент, когда — казалось бы — ничто не предвещает прогресса. Так, бывает, идешь по улице и внезапно осознаешь: если прямо сейчас на голову тебе свалится рояль — в этом не будет абсолютно ничего необычного. Другое дело — кирпич: мы ведь отлично знаем, что ни с того ни с сего он никому и никогда на голову не свалится. Истинный Абсурд тонок, точно клинок рапиры; его замечаешь далеко не сразу, а когда заметишь — это значит лишь то, что каким-то неведомым, непостижимым образом ты ухитрился стать его частью. Это чувство способно свести с ума: то, что прежде казалось безумным, наполняется не до конца понятной и самому тебе логикой, точно бы судно, погружающееся в бесчувственную морскую глубь; логикой, способной ответить на все вопросы, кроме одного: неужели во Вселенной существует нечто более бессмысленное, чем дурная бесконечность повседневности?

Катарина продолжала безмолвно глядеть на сцену. Невольно мне вспомнился охотник за ореховыми зубами — и, выдержав короткую паузу, я продолжил.

— Когда мы находимся вместе, я ощущаю себя главной звездой телесериала — мыльной оперы «Кукла возвращается», в которой есть еще персонаж, похожий на волка из какой-то абсурдной, странной сказки. Но, несмотря на бесспорную двойственность происходящего, именно в такие моменты я испытываю нечто напоминающее счастье. Только не пойми превратно — я давно уже не идеалист и отлично знаю, что абсолютное блаженство никогда не бывает единственным. Все существующие блаженства абсолютны и равнозначны; но почему тогда — вопреки всем законам здравого смысла — именно это блаженство я ставлю превыше прочих? Моя жизнь представляет собою совокупность нелепых последовательностей — и лишь краткие встречи с тобою еще продолжают, словно бы по инерции, сохранять подобие осмысленности. Часть не только способна быть важнее целого — обыкновенно именно так она и поступает; стоит ли уточнять, что ты многим безупречнее породившего тебя Мироздания?

Актеры продолжали вести невнятный, лишенный любого намека на логику диалог; Катарина все с той же пристальностью наблюдала за развитием сюжета. Окончательно потеряв надежду завладеть ее вниманием, с торопливым отчаянием я наконец-то заговорил о главном.

— Сегодня я должен был уничтожить Вселенную. Я практически сделал это — но в последний момент неожиданно передумал. Не то, чтобы я считал ее достойной существования — едва ли найдется кто-то, тверже меня уверенный в тщете пустопорожней драмы, называемой в обиходе Жизнью. Я не решился на это лишь потому, что вспомнил о тебе. Господи, я ведь не уверен даже в реальности происходящего: птицы, закипающий чайник, непрекращающаяся игра в прятки неизвестно с кем — изматывающая, точно сорокадневный поход в непредсказуемое грядущее — где грань, отделяющая реальность от фантазии, и где залог того, что фантазия значит меньше хотя бы на миллионную долю процента? Неужели возможно осудить человека лишь за то, что однажды — в одно из тех мгновений, которые потом ты не можешь вспомнить при всем желании — он выбрал поверить в то, что показалось ему единственным достойным Веры — и полюбить того, кто подарил ему эту Веру? Не хватает еще одной переменной в уравнении — но даже с ее отсутствием возможно смириться: если остается хоть малый шанс, что где-то в безграничном просторе Мироздания ты действительно существуешь — значит, оно не так уж и безнадежно, как может показаться на первый взгляд.

И снова в ответ не прозвучало ни слова. Плавно и словно бы в замедленной съемке Катарина указала на сцену, где успели уже смениться декорации: теперь они представляли собою подобие детского — не более метра высотой — игрового лабиринта, чей план в точности соответствовал причудливым, беспорядочно расположенным помещениям самого театра. Актер, еще недавно беспечно валяющийся на кровати, теперь с пугающей суетливостью перемещался внутри, словно преследуемый не иначе как Легионами Преисподней. И в то самое мгновение, когда Катарина указала на сцену, из-за кулис показалась так хорошо знакомая мне фигура охотника за ореховыми зубами. Выйдя на сцену, он окинул тяжелым, хищным взглядом практически незаполненный зал — и, разглядев меня, двинулся навстречу, перешагивая картонные стенки театрального муляжа. Страх обуял мое существо, заполонил его леденящим ощущением приближающейся Расплаты — и даже наступившее внезапно пробуждение не принесло спасительного облегчения.

 

Проснувшись, я тотчас же переместился в кресло — несмотря на то, что усталость продолжала давить на плечи бруском железа, возможность вновь погрузиться в сон после случившегося приближалась к нулю. Даже сквозь задвинутые шторы было заметно, что ночь окончательно и бесповоротно вступила в свои права; кроваво светящаяся улыбка по-прежнему находилась в непосредственной близости, но ее присутствие теперь волновало меня меньше всего. Вытянув из пачки сигарету, я лихорадочно закурил; чтобы каким-то образом отвлечься от захватившего разум смятения, я выбрал один из беспорядочно раскиданных по столу листов — результатов нашего с графом творчества недельной давности — и прочел первые попавшиеся строки.

 

Последний ход — формальность Яви:

Как будто мы уже не вправе

Сказать «как будто…»

 

Неожиданно меня охватило неконтролируемое раздражение — и, смяв листок в кулаке, я гневно зашвырнул его в угол комнаты. Докурив, я без промедления вытащил следующую сигарету. Смятение не отступало; казалось, произошло нечто непоправимое — но что именно, оставалось для меня секретом. Вновь потянувшись за сигаретой, я обнаружил, что пачка опустела; наскоро одевшись и наскребя мелочи по сусекам, я собрался было дойти до расположенного поблизости ночного ларька, когда ненароком брошенный в зеркало взгляд заставил меня на мгновение остолбенеть. Я снова стал самим собою — человеком, существовавшим до встречи с проклинающим Мироздание Сашей Толстым. Впрочем, надолго это меня не остановило — подумав, что без сигареты в сложившейся ситуации не разобраться, я решительно вышел в ночь и направился по многократно исхоженной во время спонтанных посиделок с Юрой Шарашкиным дороге. Улыбка Часовщика преследовала меня с отрывом около полутора метров.

Наконец я добрался до ночного ларька и, неуклюже взбежав по ступенькам, оказался внутри. Согнувшийся перед окошком продавщицы высокий человек в плотном черном пальто и шапке в черно-серую клетку обернулся на звук открывающейся двери — нижняя половина его лица была наглухо обмотана шарфом того же цвета, что и шапка, а глаза скрывались за очками в массивной черной оправе. Со смесью изумления и ужаса я застыл на пороге: передо мною, вне всяких сомнений, находился именно он — ночной кошмар, бредовый аналог Фредди Крюгера, преследующий меня далеко уже не первый год. Раздумывать о том, каким непостижимым образом он оказался в мире Яви, не было времени — я судорожно выбежал из магазина и бросился в ночь, не способный уже раздумывать над логикой собственных действий. Обезумев, я рассекал пространство затерянного в дебрях исполинской страны городка; улыбка Часовщика не отставала ни на секунду. Через некоторое время топот моего преследователя остался далеко за спиной — но, точно бы по инерции, я продолжал бежать в неизвестность.

Когда, окончательно растеряв остатки сил, я остановился отдышаться, то обнаружил, что нахожусь в квартале художника Шарашкина — осознание этого возвратило мой рассудок в некоторое подобие нормы. Я готов был уже облегченно вздохнуть, но внезапно в поле зрения возникла знакомая до непроизвольной судороги фигура. Медленно и уверенно, точно уже не сомневаясь, что добыча надежно застряла в капкане, охотник за ореховыми зубами приближался ко мне. Метнувшись к подъезду Шарашкина, я выхватил сотовый телефон и нажал кнопку вызова — но абонент оказался временно недоступен. В отчаянии я наугад набрал первый попавшийся номер на домофоне — но и очередная попытка спасения завершилась неудачей; проклятие Саши Толстого настигло наконец-то и меня. Приблизившись вплотную, преследователь прочно вдавил меня в стену; в левой руке его блеснули тонкие алюминиевые щипцы. Впервые я сумел разглядеть его столь пристально — и, поймав взгляд безжалостных и поразительно знакомых глаз, осознал неожиданно всю картину.

— Никогда бы не подумал, что им окажешься именно ты, — обреченно произнес я, наблюдая за тем, как его левая рука поднимается для удара. Это были последние мои слова.

Огни за окном — Проклятие Саши Толстого — FoolОтец Оглоблинизма

Стихи — Рассказы — Статьи ПьесыВаня Попов и Ко.

Об авторе. Содержание раздела

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com