ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Иван ПОПОВ


Об авторе. Содержание раздела

ОТЕЦ ОГЛОБЛИНИЗМА

Вечером, затерянным во Времени, как блоха в шерсти на загривке бездомной собаки, я думал о Джулиане Цесарском — великом оглоблинисте, режиссере, сумевшем в хаотичной смене кадров и пронзительной точности абсурдистских зарисовок передать то, что вертится на языке у каждого из нас, да вот незадача, никак не оформится в Слово. Да и возможно ли передать словами Суть — и, главное, стоит ли вообще загонять ее в тесные рамки человеческого понимания лишь ради того, чтобы затем успокоиться и забыть, как обычно это и происходит? Впрочем, разве не о том и повествует языком не поддающихся трактовке образов фильм «За пять минут до Вечности — и далее» — единственное сохранившееся до наших дней произведение мэтра? Речь, однако же, не о фильме и даже не о самом Джулиане — речь об Алексее Ковале, Отце Оглоблинизма, но до него мои мысли еще дойдут, следуя извилистыми тропами вселенской Логики. А в тот вечер — в тот вечер я вспоминал сон, увиденный Джулианом Цесарским на пароходе, плывущем водами Атлантического Океана в Мексику — колыбель Оглоблинизма.

Снился ему шабаш на вершине голого, без единой травинки холма; повсюду сновали черти, обнаженные женщины и разного рода сброд со звериными головами, одетый, как на подбор, в подобия рваных и как будто ни разу не стираных простыней. Банкетные столы, сплошь заставленные блюдами с крупными кусками свежего мяса и громадными, наполненными кроваво-красной жидкостью кувшинами, образовывали при взгляде сверху форму пентаграммы. Было шумно; нечистые веселились и пировали, кувшины переходили из рук в руки, но над картиной всеобщего праздника повисло почти физически ощутимое ожидание — тревожное, зудящее, нетерпеливое. Князь, понял Джулиан, они ждут появления Князя — и тотчас же в центре вершины всколыхнулся столб огня, жаркого и яростного, как штурм вражеской крепости. Сорвавшись с места, нечистые с радостными возгласами бросились к нему, а тот вдруг бесследно пропал, явив нечто, заставившее беснующуюся толпу застыть в изумлении.

Несколько напряженных, пульсирующих от недоумения мгновений длилось молчание; затем нечистые начали вдруг разом переговариваться, и голоса их звенели недовольством. Необъяснимый ужас обуял Джулиана — многочисленные спины мешали разглядеть то, что появилось во вспышке пламени, но реакция нечистых будоражила воображение; перед внутренним взором режиссера проносились фантасмагорические картины. Не в силах выдержать неизвестность, Джулиан начал проталкиваться сквозь толпу; ропот нечистых между тем становился все более отчетливым. «А вы говорили: Князь, Князь… да он же попросту суслик!» — донеслось до него откуда-то сбоку; произнесший это голос так и сочился разочарованием, отчего чувство ужаса только усилилось. Пробившись, наконец, к центру вершины, он увидел там, где еще некоторое время назад полыхал адский столб, маленькое, похожее на белку существо, которое, приподнявшись на задних лапках, с любопытством обнюхивало окружающих его бесов.

Это абсурд, подумал Джулиан, это какое-то светопреставление; и стоило ему так подумать, как толпа чертей, ведьм и монстров начала преображаться: мгновение спустя он увидел вокруг себя одетых в смокинги джентльменов с лицами сдержанными и мудрыми; не обращая на режиссера ни малейшего внимания, они пристально разглядывали суслика сквозь лорнеты. «Вы только посмотрите на это! А ведь я был уверен, что сусликов не существует!» — послышался удивленный возглас одного из них. «В жизни бы не поверил, не увидь собственными глазами!» — отозвался еще один. «А я и сейчас продолжаю думать, что существование сусликов — ничем не подтвержденный вымысел». «А перед нами, стало быть, тень отца Гамлета — да, коллега?» «Подлинный абсурд! Точно как в фильмах Джулиана Цесарского!» Ропот, смолкший было после перевоплощения, возобновился с удвоенной силой; с каждой секундой ужас в душе Джулиана крепчал и становился все пронзительней, в то время как виновник спора, свернувшись клубочком, безмятежно задремал.

Внезапно Джулиан почувствовал острую боль в районе лопаток; точно обрушившееся на прибрежный городок цунами, она мгновенно пронзила все его существо, заставив с криком упасть на колени и судорожно вцепиться в плечи. Уткнувшись лбом в жесткую каменистую землю, режиссер корчился в конвульсиях; толпа недоуменно уставилась на него. «Что он себе позволяет!» — недовольно проворчал кто-то. «Возмутительно! Это же общественное место!» «Многое повидал я за свои дни, но чтобы вот так, прилюдно…» Все нарастающая боль застилала рассудок; из последних сил Джулиан поднял взгляд на брызжущих осуждением франтов — и глазам его вдруг предстали плоские, неровно вырезанные и грубо раскрашенные человеческие силуэты. Декорация, пронеслась в его голове бредовая мысль, все это — только лишь декорация; и одновременно боль в лопатках достигла апофеоза. «Каррртон!» — каркающим голосом выкрикнул Джулиан, обратив лицо к небу; исполинские черные крылья вырвались из его спины и широкими взмахами вознесли его над холмом. Толпа казалась ничуть не удивленной: подняв плоские лорнеты, силуэты с любопытством наблюдали, как режиссер взлетает все выше и выше, оставляя за собой плавно кружащие черные перья, опускающиеся на землю бесконечной стеной.

Постепенно планета уменьшилась до размеров теннисного шарика; не испытывая нужды в кислороде, Джулиан парил в открытом космосе, и на душе его — впервые с начала сна — было легко и спокойно, точно внезапно выросшие крылья очистили его сущность от ржавчины усталости и тревоги. Неожиданно в стороне — невозможно было определить, слева или справа — он увидел столб необычайно яркого, но при этом ничуть не ослепляющего мягкого света, подобного которому, вероятно, не видел еще ни один человек. Это и есть Начало, понял Джулиан, это место рождения Вселенной; и полетел прямо на свет, с невероятной скоростью пересекая безвоздушное пространство. И когда он почти приблизился, светящийся столб внезапно поблек и съежился до человеческого размера: глазам Джулиана предстал плотный, среднего роста мужчина с круглым щетинистым лицом, короткими светлыми волосами и мягкой, но печальной улыбкой отшельника. Подложив под себя ноги, он парил в центре Вселенной, будто лавкрафтовский Азатот, но вместо демонической флейты в его правой руке покоилась початая бутылка пива с этикеткой на неизвестном режиссеру языке.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Кто это, подумал Джулиан, что он здесь делает? И незнакомец, чуть отхлебнув, начал рассказ. «Изначально, — говорил он, проникновенно глядя в глаза режиссеру, — существовал Абсолют, единый и неделимый; он, как и подобает Абсолюту, не имел границ и заключал в себе подлинную Бесконечность. Имя ему — Оглоблин, которого называют Невоплощенным; ибо возникли Пространство и Время, образовавшие Форму — и Абсолют раскололся надвое. Так появился Двуединый Оглоблин, заключающий в себе Форму и Суть, Воплощенное и Невоплощенное — а также и поныне существующую между ними связь, пограничную область двух миров, где Бесконечное становится Конечным. Те, кто научился созерцать эту область, называют себя оглоблинистами; только им известен принцип, дающий власть над всем Воплощенным, Алгоритм, при помощи которого Оглоблин Воплощенный способен объединить расколотый Абсолют. Это и есть их конечная цель — повернуть процесс Воплощения вспять, дабы все существующее вернулось в свое изначальное состояние».

Это я знаю, сказал Джулиан, но кто ты такой? «Я — греза Оглоблина Невоплощенного, — ответил незнакомец, — часть Бесконечности, перешедшая в мир Конечного. Как Царь Арпстрапстрап, греза Густава Сичермичера, что носит титул Оглоблина Воплощенного, существует на границе миров, в преддверии Бесконечности, так и я существую в мире, который люди наивно считают своим. Я существовал от начала Раскола — как проводник воли Оглоблина Невоплощенного, подобный регенту при неспособном властвовать короле. Я — тот, кто передал Истину достойным узреть, и за это был прозван Отцом Оглоблинизма; я существую в Пространстве и Времени, но не подчиняюсь законам Формы. Это первая, но далеко не последняя наша встреча; когда мы увидимся вновь, Форма и Суть будут стоять на пороге Объединения, которое ты увидишь собственными глазами». Незнакомец замолчал — и одновременно Вселенная погрузилась в густую тьму; Джулиан ощутил корабельную качку и понял, что странному сну подошел конец.

Остаток ночи режиссер не мог сомкнуть глаз — как опытный оглоблинист, Джулиан понимал, что увиденный им сон не был бредом разгоряченного путешествием воображения; предсказание о грядущем Объединении вызвало в его душе противоречивые чувства. Привести мысли в порядок ему так и не удалось: разразившийся под утро шторм отодвинул приснившееся на задний план. Около трех часов экипаж корабля безуспешно пытался совладать со стихией; волны, точно заправские волейболисты, швыряли из стороны в сторону беспомощное судно. В конце концов, природа возобладала: пароход перевернулся, и океан, сметающий все на своем пути, ворвался в пассажирские каюты. Погружаясь в пучину, задыхающийся Джулиан внезапно вспомнил один из моментов недавнего сна: свободный полет в космическом пространстве и необычайную, лучистую, словно из раннего детства перенесенную легкость; и понял, что приближающаяся гибель его уже более не страшит. Обессиленный, но умиротворенный, режиссер закрыл глаза и плавно, будто бы в забытье, погрузился в смерть.

Известие о трагической гибели Джулиана вызвало переполох в среде оглоблинистов: авторитет его был основан не только на созданных фильмах, из которых, повторю еще раз, лишь один сохранился до нашего времени, но и на знакомстве с Густавом Сичермичером, носящим титул Оглоблина Воплощенного. Согласно преданию, Сичермичер, которому в то время едва перевалило за пятьдесят, находился в баре, когда один из сопровождающих его последователей сообщил ему печальную новость; говорят, что Густав тяжело вздохнул и негромко произнес: «Это начало нашего поражения». По другим источникам, ничего он не говорил, а только заказал себе очередную порцию виски; кто-то же и вовсе утверждает, что и самого вздоха не было, а известие о смерти режиссера Сичермичер выслушал с каменным лицом. Как бы то ни было, Джулиан Цесарский вошел в историю как великий оглоблинист, а фильмы его и поныне являются предметом бесчисленных слухов, предположений и обсуждений, благодаря современникам режиссера, лично видевшим большинство из них.

Так наше повествование плавно вернулось к Алексею Ковалю. Мы встретились несколько лет назад — и с первого взгляда я узнал в нем человека, парившего в центре Вселенной; человека, явившегося мне в далеком сне, в то время, когда меня еще называли Джулианом. Думаю, он тоже меня узнал, хотя ни разу и не заговорил о случившемся. И я верю, что однажды он в очередной раз войдет ко мне, вальяжно расположится напротив и, отхлебнув пива — теперь я знаю, что оно называется «Челябинское Живое» — проникновенно произнесет, глядя мне прямо в глаза: «Форма и Суть стоят на пороге Объединения».

Огни за окномПроклятие Саши Толстого FoolОтец Оглоблинизма

Стихи — Рассказы — Статьи ПьесыВаня Попов и Ко.

Об авторе. Содержание раздела

Самая актуальная информация бетонный лоток с решеткой у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com