ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Борис ПОПОВ
(05.10.1946 — 20.01.1996)


В ЭТОМ ГРУСТНОМ КРАЮ

 

Осенний пляж

 

Сентябрь отшелестел.

И серые пески

без вмятин тёплых тел

печальны до тоски.

 

Как пуст осенний пляж!

Береговой прибой

не оживит пейзаж,

где только мы с тобой.

 

Замкнув последний круг,

сюда приходят вновь —

лишь вспомнившие вдруг

рассветную любовь.

 

Затвердевает день,

как сгусток янтаря,

вобравший свет и тень

любви и сентября.

 

 

 

Стариковская улица

 

Отцу моему, Е. И. Попову

 

Стороной пролетели метели

с тесным взвизгом щенячьей возни.

На исходе рабочей недели

спит окраина после восьми.

 

Спит окраина, вывесив флаги

кумачовые,

словно пароль.

Как вино в бурдюке или фляге,

спит окраина зимней порой.

 

Дремлет-стонет, о сны спотыкаясь

(а хорошие сны коротки), —

ведь на улице этой остались

лишь старухи

да лишь старики.

 

Ох, темна же ты, ночь вековая!

Ноги ноют и душу знобит.

Тень проносится сверхзвуковая

прошлых радостей, пришлых обид.

 

Только вскрикнет петух еле-еле,

только вспыхнет петух,

просипит!

...На исходе рабочей недели

стариковская улица спит.

 

Стариковская улица дышит

и совсем замирает к утру.

И никто ее в мире не слышит —

лишь деревья гудят на ветру.

 

 

* * *

 

Ну что же, достукался, друг дорогой?

Доволен свободой окольной?

Берёшь сигарету спокойной рукой

и спичку доносишь спокойно?

Ты все ли узлы разрубил-распорол,

обрел ли ты право на песню?

...Но кружит над прорубью ворон-орёл —

исчезни, исчадье, исчезни!

Железные травы взошли у реки,

а лёд до сих пор не растаял.

И, сгорбившись, только одни рыбаки

в туманную прорву врастают.

Сквозь призму разлуки на призрак любви

гляжу без тоски и улыбки.

Эх, друг-рыбачок, ты лови не лови —

не вытянешь главную рыбку!

Я тоже был занят заботой такой,

раскидывал сеть на рассвете —

не выловил рыбки своей золотой,

лишь сам напоролся на сети...

 

 

В этом грустном краю

 

В этом грустном краю постесняешься вслух рассмеяться —

за придурка сочтут или попросту за подлеца.

В этом грустном краю, в государстве стальных декораций, —

опоздаешь на час и считай, что пропал до конца.

Здесь чужие следы, щекоча любопытство и нервы,

оплывают стремглав, протухающей тёмной водой.

В этом грустном краю, если что существует — наверно,

это тень от беды, это молот и серп под звездой.

Я забыл навсегда первозданное детское эхо —

в этом грустном краю нету сказки, но есть анекдот.

Есть смешок и усмешка, ухмылка, похмелка, но смеха

ты, приезжий, не жди посреди этих шустрых широт!

Здесь трамваи стоят, как дивизии под Сталинградом —

и ни шагу назад, и ни мёртвого метра вперёд.

Здесь центральную площадь метут только перед парадом —

на который глазеет опасливый местный народ.

В этом грустном краю низко ходят дымы кучевые,

перекатное пламя растет от прокатных цехов —

где работают люди, живые и полуживые,

растирая запястья, готовые вновь для оков.

Посмотри на меня — родились мы и выросли вместе,

раздружились, разъехались, снова сошлись и ушли.

В этом грустном краю я пою тебе грустную песню

о пустотах и снах нелюбимой и милой земли...

 

 

Провинция

 

И неохота выйти за порог,

пальто накинуть, наскоро обуться.

И посреди всех четырёх дорог

обдумать смысл трёх славных революций.

У нас зима. И утренний рассол

рассвета, помесь газа и резины.

Посланцы весей, труженики сёл

с утра штурмуют двери магазинов.

Весёлый пар клубится у дверей.

Да что хранится в этом помещенье?

Морковь, капуста, редька, лук-порей

и прочие другие угощенья.

Разъезжена, расхристана, влажна

от сотен ног дорога городская.

А синева вальяжна и нежна,

как вдалеке та дымка заводская.

Я говорю товарищу: «смотри,

сдувая романтическую призму, —

комплот толпы у окон и двери

тебя не научил соцреализму?»

Хмуреет ровно к четырём часам.

На снег ложатся запахи и тени.

И по тугим строительным лесам

строителей восходят привиденья.

Луна, взрываясь тучами, горит.

В кокоток превращаются старухи.

И всё ж звезда с звездою говорит,

и ты ко мне протягиваешь руки...

 

 

Последний барак

 

Оставим, прославим последний барак —

как память о яростной были!

Здесь жили и пели, кричали «Ура!»,

росли, ревновали, любили.

Оставим барак, и спасибо ему

за добрую к людям заботу.

На высохших стенах — одно к одному

семейные старые фото.

...Когда пробуждалась уральская глушь

и было от мужества тесно:

барак, как дворец — открывали под туш

всех труб духового оркестра!

Фундамент качало, и крыши текли.

Но он-то честнее — поверьте —

расскажет, как здесь, посредине земли

творилось Магнитки бессмертье!

Давайте же вспомним былое добром —

и радости все, и невзгоды.

Оставим барак и табличку прибьем:

«Здесь жили Тридцатые Годы!»

 

 

Казённые дети

 

В майский вечер, когда тополя

набирают зелёную силу —

невозможно красива земля

и река безрассудно красива.

 

Охраняем и птиц, и зверей!

Но, знакомый мне иль незнакомый, —

ты постой у разбитых дверей

или окон любого детдома.

 

Прислонясь к водосточной трубе,

погляди, погляди: не по смете —

на дворе без травы, по тропе

маршируют казённые дети!

 

Не проценты с зарплаты, не сны,

что приходят в нелёгкую пору, —

а девчонки, мальцы, пацаны,

твои внуки и правнучки, город!

 

Под покровом небес ледяным

всё ль мы сделали для человека?

Так ли сладок отечества дым

оскорблённому пасынку века?

 

Мы большие цеха возведем

и построим театр, как в столице!

...Ждёт чего-то, томится детдом

в закавыченном счастье своём,

вопросительно глядя нам в лица.

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com