ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

ПСИХОФАРМАКОЛОГИЯ

Мы ехали в Петербург. Дорога тянулась невыносимо. Было много народу, душно и все время хотелось еще выпить. Несмотря на вялые протесты жены, я то и дело прикладывался к фляжке с коньяком. В тамбуре, когда я курил, я пил из горлышка корвалол и закусывал его феназепамом, таблетки хрустели как орешки, я нервничал. Мы ехали сдавать меня в наркологическую клинику, по поводу долгого зимнего запоя, посетившего меня после очередного увольнения. В конце концов я достиг некой стадии, когда чувствуешь себя относительно нормально и еще можешь ходить, опьянения в традиционном понимании у меня уже давно не было, ощущалась только муть и пригашенное сознание бытия. Мы приехали на Московский вокзал, я узнал его, хотя в Питере бывал только ребенком, еще когда город назывался Ленинградом и я жил в коммунальной квартире на Литейном, в комнате, где, как говорили, мать во время блокады в безумии съела ребенка. Я рассказал эту историю жене, когда мы спускались в метро и долго ехали вниз, станция залегала глубоко. Вот потянулись незнакомые остановки, мы уезжали все дальше и дальше от центра в громыхающем вагоне. Подземелье угнетало, и уже давно хотелось куда-нибудь приехать, хоть в Петропавловскую крепость. Наконец поверхность встретила нас солнышком и стандартным спальным районом. Я стал говорить жене о том, какие интересные названия станций в метро и незнакомые названия улиц, такие типично питерские, а она, доверительно взяв меня под руку, тихо сообщила:

— Ты знаешь, я тебе сразу-то не хотела говорить, но мы приехали в Москву, тебе здесь лечиться надо.

— А почему так долго ехали? — растерянно спросил я, — мы же в Москве-то и живем.

— Мы из Подмосковья ехали, мы теперь там живем. По Октябрьской ехали на электричке до Комсомолки, а этих станций и улиц я тоже не знаю, — объясняла жена, здесь турлы какие-то.

Мы подошли к высокому забору, и на железных воротах я прочитал надпись: «Психиатрическая больница № 25».

— Мне что, сюда? — испуганно спросил я, немного протрезвев,

— Нет, нет, что ты, — ласково отвечала супруга, — просто клиника на их территории, у них тут центр научный, изучают алкашей и нариков.

Мы поднялись по высокому крыльцу.

— Почему ботинки грязные, не пустим в таких ботинках, — сказал встречавший охранник.

Жена осталась спорить с охранником, а я вернулся на крыльцо, снял ботинки, правда грязные, и запустил их в какие-то кусты. Потом надел тапки из пакета и вернулся. Сознание уже покидало меня, и я присел на диванчик, слушая, как откуда-то издалека доносятся бубнящие голоса охранника, жены и подходивших людей в белых халатах.

— Низкое давление, ноги, руки холодные, он же мертвый у вас, — говорил кто-то, — не будем брать, везите его в Склифосовского, куда угодно.

— Я его не дотащу, — кудахтала жена, — нормальные ноги, он корвалола нажрался зачем-то.

Обсуждение длилось бесконечно, и по длинному коридору я отправился в свое путешествие.

Очнулся я в пустой палате, с катетером в левой руке. Справа от меня было окошко, с другой стороны которого немного испуганно и настороженно смотрела на меня медсестра. Кряхтя я сполз с кровати, надел штаны (лежал я голый) и пошатываясь вышел в коридор. В кармане я нащупал пачку сигарет и, узнав дорогу, отправился по пустынному коридору в курилку с туалетом.

В этом маленьком помещении на подоконнике сидел человек в пляжных трусах в цветочек и держал на коленях ноутбук.

— Ду, ду, ду, — сказал этот человек, — давно здесь?

— Я не знаю, а где мы?

— Мы в реанимации, слушай музон, — он сделал погромче, и из динамиков ноута послышалось что-то вроде рейва. Потом он бросил тонкую сигарету в ведро с водой, на котором было написано «для окурков» и стремительно вышел из курилки. В туалете смыли воду, и из кабинки вышла деваха, одетая во все черное и с капюшоном на голове.

— Новенький?

— Ага.

Она покурила молча и так же стремительно вышла в коридор. «Шустрые они для реанимации»,— подумал я, — наркоманы»

Потом начались бесконечные капельницы, на которых я дремал, а наркоманы бегали по коридору, и постепенно наступала очередная ночь.

 

Рядом с окошком, возле которого я лежал, находился странный аппарат, такой ящичек, на дисплее которого пробегали таинственные диаграммы, он был опутан проводами, в числе прочего мерил давление и еще что-то делал. Днем рядом с ним сидела медсестра, а ночью горел светильник и никого не было. Мне никак не удавалось заснуть, и причина этому находилась в этом ящичке. Как только я начинал дремать, из него тихими струйками поднимались вверх маленькие ангелы со страшными взрослыми лицами, которые что-то шептали мне и указывали на меня пальцами. В шепоте их было что-то угрожающее, жесты их пугали меня, и их постоянное внимание было для меня мучительно. Понимание того, что я галлюцинирую, ко мне не приходило, я просто жил в этом мире с его законами. Как человек, близкий к технике, я вышел в коридор (ящик был по ту сторону окошка), и долго думал, как сломать этот прибор — явный виновник появления злых ангелов. В конце концов я вытащил из него все провода и пошел курить.

Эта ночь тянулась бесконечно. Как в тумане я видел наркоманов, теперь как зомби слоняющихся по коридору. Бессонница была всеобщей. Мой знакомый с ноутбуком сначала сидел в коридоре за столиком, сумрачно уставившись в монитор, потом голова его с грохотом упала на клавиатуру. Не в силах выносить уже света ламп, а длилась вроде бы вторая или третья моя ночь здесь, я постучал медсестре и в очередной раз попросил снотворного. Она вызвала дежурного доктора. Пришел маленький человек с седой бородкой, выслушал мои путаные объяснения и сказал, что приготовит «раствор». Я выпил из стаканчика какую-то мутную смесь, явно пахнувшую спиртягой, дополз до кровати и мгновенно заснул.

Утром, уж не помню какого дня, я обнаружил в этом отделении еще одного наркомана. Это был культурный наркоман. В шесть утра он бегал в душ, не бродил по ночам по коридору, кушал в буфете кашу, имел в собственности три фирмы и очень расстроился, когда узнал, что его ни под каким соусом не хотят выписывать и все родственники против этого. Он пробыл здесь, как я узнал в дальнейшем, дольше всех. Другие его коллеги между тем сутками носились по коридору, в какой-то момент украли ключи от сейфа, достали сотовые телефоны и секретно звонили дилерам. «Пускай врачи нас лечат, а мы будем курить план»,— цинично заявлял обладатель пляжных трусов в курилке.

Наконец в мою палату привезли и алкоголика. Алкоголик был старый, ни на что не реагирующий старый дед, и я вдруг отчетливо понял, что этот человек не жилец. В это же время в палату ко мне зашел совсем юный парень в белом халате и кроссовках и представился моим врачом.

— Надо же, я и не знал, что у меня врач есть, — сказал я ему.

— Есть, только я еще неопытный, — честно сказал врач, — вот я вам предлагаю в отделение психофармакологии перейти, там поспокойнее, и публика более в вашем стиле, врачи хорошие опять-таки.

Я посмотрел на будущего жмурика в своей палате и согласился. Мы еще поговорили с врачом, я спросил у него адрес клиники и вообще, как она называется. «Улица Ставропольская»,— диктовал мне врач, а я старательно записывал: «Тварвропольская», «наркологический центр»,— продолжал врач, а я писал: «психиатрический институт», и так далее.

Врач ушел, а я стал готовиться к переселению. Я попрощался и с «ду-ду-ду» и с культурным наркоманом, который грустно сидел в курилке, натянув на голову капюшон, и с девушкой, которая тараторила по ворованному телефону, и с одним из зомби, который тихо и зло засмеялся, узнав, кто у меня был врач. Только со жмуриком я прощаться не стал, потому что он молча лежал, устремив небесно-голубые глаза в потолок, и никак не реагировал на окружавшую его и ненужную ему более суету.

С нянькой, или может быть с медсестрой, мы поехали на лифте на четвертый этаж, в то отделение, где лежали, по словам врача «родственные мне души». Около железной двери нянька позвонила, а на самой двери я прочитал черную надпись: «Психофармакологическое отделение №3».

Там было тихо, очень тихо. Люди неспешно прогуливались возле кадок с фикусами, звучала тягучая мелодия. По сравнению с вечно носящимися по коридору нарками в отделении, так сказать, интенсивной терапии, казалось, что время здесь остановилось. Меня завели в палату, где на кровати сидел пожилой человек с добрым лицом, на котором красовался сине-красный нос. «Матвеич», — представился он. В смежной палате лежало существо, которое с трудом оторвало голову от подушки и непонимающе посмотрело на меня.

— Это героинщик, — сказал Матвеич, — не отойдет никак. А вы располагайтесь, коек много. Тут вот окно у нас все время открыто, если холодно будет, надо оконную ручку у сестры просить, нам ручки не дают.

Рядом с окном на подоконнике также торчал приваренный штырь, из-за которого полностью окно открыть не получалось, поэтому, видимо, исключалась возможность открыть окно и спрыгнуть с четвертого этажа. Розеток и выключателей в палате не было. Беседуя с Матвеичем о всех этих превратностях и других нюансах жизни здесь, я стал распаковываться. Вскоре меня вызвали к врачу.

Молодая, если особо не приглядываться, и довольно симпатичная мадам приветливо встретила меня. Халатик у нее был в меру короткий, и имелись черные чулки на стройных ножках и туфли на высоком каблуке, и все смотрелось вполне сексуально.

— Ну, что ж, уважаемый, — сказала она, — фармакология теперь достигла больших успехов, а меня зовут Марина Андреевна.

Мы долго проговорили с ней о моем длинном и запутанном алкогольном пути, при этом я все время путался и, на всякий случай, сократил количество всех тех антиалкогольных лечений, разных уколов, гипнотизеров и колдуний-бабок, через череду которых мне пришлось пройти. Не сказал я доброй докторше и о том, что в молодости перепробовал, пожалуй, всю наркоту, которую может предложить наше общество, и о делириях, меня посещавших, тоже умолчал. Напоследок она спросила меня, как ее зовут, а я не вспомнил. Возвращаясь в палату я повторял себе: «Марина, это как Цветаеву звали, а Андреевна, это как фамилия Леонида Андреева».

Начались суровые будни третьего отделения. Если раньше мне ставили бесконечные капельницы, то теперь пошли бесконечные уколы и какое-то невероятное количество таблеток, которые я в течении дня старательно глотал. Количество их в сутки достигало пятидесяти штук. Все они были разноцветные, веселенькие, красные, желтые, синие, белые, разных форм и размеров. Действие их было таково, что уже к вечеру я чувствовал себя абсолютно пьяным, причем пьяным в самом натуральном смысле, на пике приятности этого состояния. Впрочем, это немного напоминало и приходы от тяжелых наркотиков, вроде опиухи. Я не знал, правильное ли это состояние, но прихода ночи, и с ней ночных таблеток, ждал уже с нетерпением. Хотя бессонница присутствовала по-прежнему, мне на это уже было наплевать, мне было хорошо. Я уже хотел з н а т ь, что это за таблетки.

 

По вечерам в курилке собирались веселые компании. Поскольку все были немного под балдой и имели общее хобби в виде алкоголизма, разговор клеился. Стал понемногу оживать и героинщик из соседней палаты. По ночам я видел его стоящим посреди коридора и рассматривающего потолок. Все алкоголики в нашем отделении лечились от своего недуга и раньше, разными способами и методами, лечились многократно, и все оказались здесь. Среди нас находился один электрик, который работал, как он выражался в «министерстве спирта». Его держали там, несмотря на многочисленные запои, за исключительную квалификацию. Один раз он очень сильно напился и не смог выйти на работу. Он отпросился, но его строго предупредили, а выйти из запоя он никак не мог. Тогда электрик позвонил своему приятелю — реаниматологу. «Не беда, — сказал реаниматолог, — приезжай ко мне в реанимацию, будем кодироваться». Электрик приехал к нему, и когда они поздоровались, руки у электрика ходили ходуном. «О-о, — сказал реаниматолог, — какой тут кодироваться! Сначала под капельницами полежишь». Всю ночь электрик лежал под капельницами. Собственно, капельниц ему поставили столько, сколько в нашей богадельне ставили людям за неделю. Реаниматолог спал, а его помощники меняли капельницы. Утром реаниматолог бодро подошел к электрику и сказал: «Ну, а теперь давай кодироваться». После этого он сделал электрику какой-то укол, в результате чего электрику стало совершенно нечем дышать. Реаниматолог только этого и ждал, держа кислородную маску наготове. Однако применять ее он не спешил. Когда электрик посинел, он сказал ему: «Ну что, пить будешь?», и дал ему маску на пару секунд, а затем снова отнял. Так продолжалось довольно долго, пока электрика не закодировали таким вот способом на один год. Он и не пил год, помогло.

Матвеич тоже рассказывал разные истории. Жил он долго, повидал всякого. Будучи гидрогеологом, послан был Матвеич в Афганистан, еще когда там царствовал Амин. Собственно, при Матвеиче и началось наше вторжение. Но ощутил его по-настоящему он не сразу. Один раз на аэродроме что-то брезентом было накрыто в большом количестве. Приподнял Матвеич брезент, а там трупы, трупы. И все стало понятно. Но вообще, все истории его были довольно однообразны. Начинались они с закупки алкоголя, в том числе и в Афганистане, и употребления его в больших количествах при разных обстоятельствах, с разными приключениями и своеобразностями. В то же время Матвеич держался очень интеллигентно и вставал, когда в палату заходил его молодой дурак-врач. Впрочем, врач Матвеичем не интересовался, в отделении появлялся редко, и кроме слов: «как дела» и «будем лечиться», от него ничего никто никогда не слышал. Матвеич досадовал, что его не лечат, все-таки большие деньги заплатил, особенно глядя, как я жру таблетки в каких-то неимоверных количествах.

В смежную палату поселили врача скорой помощи. Его звали Артур, приехал он пьяный и объяснил, что уже лежал здесь в прошлом году. Точнее, он лежал в другом отделении, с наркоманами, хотя сам алкоголик. Наркомы украли у него обручальное кольцо, и в этот раз он решил сменить окружение. Артур, в отличии от Матвеича, был разносторонним человеком, про свои пьянки не рассказывал, а критиковал систему скорой медицинской помощи в нашем Отечестве, интересовался химией и политикой, вечером опохмелился, взял в библиотеке (у нас была маленькая библиотека) справочник лекарственных средств и, в общем, чувствовал себя как дома. При Артуре один мужик в курилке рассказал, что после спец-укола против водки случайно выпил что-то со спиртом, после чего у него сдавило горло. Мужик вызвал скорую, чуть не сдох от удушья, а добрый доктор сделал ему укол антидота, и мужику полегчало. На эту историю Артур скептически улыбнулся и сказал, что они таким ипохондрикам просто витаминки колют и все проходит. Тогда парень с наколками на коленях, бывший здесь уже в третий раз, сказал, что, если хочешь забухать после такого укола, надо порезать лимончик и скушать. Артур сказал, помахивая рекламой эсперали, которую ему всучил его лечащий врач, что самое лучшее, это двадцать кубиков аскорбиновой кислоты, и вообще никаких проблем. Артура внимательно слушали.

Поскольку я давно уже находился в фармакологическом раю, все эти истории казались мне интересными и очень смешными. В состояние полной эйфории я приходил обычно к вечеру, а начиналась все утром. Я вставал, получал укол, после завтрака таблеток десять, планка сразу сбивалась, потом обед, куча таблеток, в полдник укол, вечером таблетки, на ночь укол, таблетки. Все это время состояние транса нарастало, и мне иногда казалось, что Марина, лечащий врач мой, ставит надо мной какой-то психоделический эксперимент, чем был очень доволен. Куря сигарету за сигаретой, я слушал рассказы актера, лежавшего с нами (второй раз здесь), как он пьянствовал на БАМе, рассказы зеков, как они пили на зоне чуть ли не ацетон, а также опять электрика, над которым поработал и гипнотизер. Во время очередного запоя то ли мать, то ли жена электрика вызвала к нему гипнотизера, согласно тогдашней моде. Электрик отнесся к этому вполне равнодушно, даже с юморком. «Давай, колдуй!» — говорил он, внутренне усмехаясь. Гипнотизер стал что-то делать, и вдруг электрик заметил, что лежит в могиле. Ощущение было абсолютно явственным, он чувствовал запах дерева и земли, и даже тления, упирался руками в крышку гроба, дышать стало труднее. Каким-то внутренним зрением он видел вокруг себя лежащие в соседних гробах полуразложившиеся трупы. Затем у него самого стала слезать кожа с тела, обнажались мышцы, отваливались целые куски мяса. При этом он как-то осознавал, что где-то снаружи находятся его родственники и этот долбаный гипнотизер. При этом он даже расслышал, как тот говорит, что транс как-то далеко зашел и, если что, вывести не удастся если, надо бы скорую вызывать. Очнулся электрик от резкого толчка. После этого гипнотизер забрал бабки и ушел, а электрик опять на какое-то время бросил пить.

Были у нас и официальные забавы. Мы ходили на сеансы групповой психотерапии, а актер посещал аж арт-терапию, где раскрашивал картинки и давал им потом свои глубокомысленные толкования. Когда я спросил, зачем это ему все нужно, он ответил, что зато в его карточке будет записано, что все это он посещал. На наших сеансах, надо признать, было скучновато, хотя все старались — рассказывали о своих личных качествах (все были хорошие и добрые), тоже рисовали какие-то картинки и признавались в своих алкогольных и наркоманских пристрастиях. Потом я забросил это дело, и когда психолог заходила в палату, чтобы созывать нас на очередной сеанс, делал вид, что сплю. На арт-терапии я тоже побывал вместе с актером, но больше меня туда почему-то не приглашали.

 

Так, под ежедневным кайфом и не сильно накладно, тянулись мои дни, пока не случилась катастрофа. На выходные количество моих разноцветных таблеточек резко сократилось, укольчиков стали делать меньше, стало как-то кисловато. Вдобавок мы с Артуром со скуки решили чифирнуть. Ближе к вечеру сделали все как положено, за разговором выхлебали всю эту чашку с черной жидкостью и даже как-то припьянели. В результате этих манипуляций заснуть мне не удалось совсем. Ночь я промаялся, а утром, когда брился, то увидел напротив себя в зеркале какую-то опухшую и перекошенную рожу. Начался завтрак, но обычную кашу я затолкнуть в себя не смог, и съел только колбасу, которой угостил меня Матвеич. Это было последнее, что я запомнил. Очнулся я на чужой койке от резкой боли в плече. Болел распухший язык, и все тело было как будто перекручено. На меня смотрели Артур, Матвеич с моими тапками в руках и незнакомый доктор в очках. «Ну, вроде, нормально», — сказал доктор и ушел.

— Что это было? — спросил я,

— Тряхнуло тебя, вот что. Припадок, в общем, — сказал Артур, — еще в столовой начался, а тапки твои Матвеич принес.

— Ничего не помню, а мужик в очках кто?

— А это реаниматолог, он тебе магнезию прямо в плечо засадил. Но ты не беспокойся, все уже, — успокоил Артур.

Я попробовал приподняться и закряхтел, в груди было очень больно. С трудом перебрался на свою койку, как-то странно изгибаясь. Матвеич и Артур странно смотрели на меня. Кое-как встав, я пошатываясь отправился в туалет. В зеркале, рассматривая свой язык, я увидел на нем череду кровяных отпечатков зубов верхней челюсти. «Нормально себе, — подумал я, — нормальное такое лечение. И ведь дней десять не пью уже».

Весь оставшийся день я смирно лежал на своей койке, а Матвеич с Артуром старались не теребить меня и деликатно смотрели в холле телевизор. Вставать мне было трудно, из-за сильной боли в груди, и вообще все движения давались с трудом. Это был катарсис и почему-то хотелось выписаться из этого богоугодного заведения. Я вспомнил историю героического мента, лежавшего ранее в нашем отделении. Он был наркоманом, и все ему здесь, видимо, пришлось не по душе. И закрытая металлическая дверь, и двери в служебные помещения с ручками только внутри и специальными ключами, и изъятие документов и сотовых телефонов, и видеокамеры по периметру здания, и прочий антураж, довольно сильно напоминавший обстановку сумасшедшего дома. Одной лунной ночью, намаявшись, этот мент то ли украденными ключами, то ли с помощью отмычек открыл все служебные двери, как-то не разбудил спящих дежурных сестер, вскрыл сейф, забрал свои документы, и как ниндзя прошмыгнув мимо охранника внизу, скрылся восвояси. Имелись и другие герои, но подвиги их были скорее навеяны состояниями делирия, нежели четко поставленной и реализованной задачей, как у мента. Один хотел все-таки шагнуть в окно с четвертого этажа и был с риском для жизни удержан санитаркой, после чего появились штыри на подоконниках. Другой писал под пальмой, думая, что в лесу, ездил по ночам, будя соседей, на призрачном мотоцикле, занимался онанизмом, и его куда-то перевели, и так далее.

Я решил попробовать спокойно долежать свой курс, обойдясь, по крайней мере без чифиря. После этого припадка, да впрочем и несколько до него, несколько врачей помимо лечащей меня Марины, стали уделять мне внимание. Заходил ко мне в гости мой первый юный врач. Моя жена ему что-то там подарила в качестве взятки, и он считал долгом как бы курировать меня. Он говорил мне что-то невнятное, употребил один раз даже какую-то английскую поговорку, на английском же, которую ни я, ни Матвеич, ни Артур не поняли, но покачали задумчиво головами. В общем, вреда от него не было. Мною интересовался даже один успешный психотерапевт, или, если по-американски, психоаналитик. Словом, из тех, у кого лежишь на кушетке в офисе в центре Москвы, он слушает твои проблемы, а потом выписывает тебе московский счет. В клинике он собирал материал для своих фальшивых медицинских работ, как бы подрабатывал и заодно искал клиентов. Мне он зачем-то похвастался своими четырьмя высшими образованиями, поэтому я сразу потерял интерес к нему. Человек, имеющий четыре высших образования в разных областях, в сорок лет не имеет никакого, и уж тем более медицинского. Как он ухитрился (впрочем, известно как) стать кандидатом медицинских наук и писать докторскую, с учетом того детского бреда, который он нес мне, останется его маленькой и ничтожной тайной. Вызывала меня к себе и наша заведующая отделением, тоже кандидат, дама с косичками, иногда мелькавшая в коридоре в своих белых медицинских штанишках. Дама объявила, что ведет какие-то исследования, и довольно долго со мной беседовала. Я отвечал ей правильно, в основном словами, почерпнутыми из распечатанных лекций по алкоголизму, которые дала мне Марина. Например, я говорил ей, что стал более циничным (алкоголики становятся с развитием болезни более циничными, было написано в лекциях), что у меня снизилось умственное развитие. А оно и правда снизилось, в последние несколько дней, обожравшись дежурных таблеток, я никак не мог сосчитать, сколько мне лет, 37 или 38, причем точно помнил дату своего рождения. Ну, и все в таком духе. Напоследок я посетовал, что у нас никак не могут легализовать марихуану, что, по-моему, резко сократило бы количество пьющих людей, нанесло удар по организованной преступности — дилеры пошли бы тогда в официальный бизнес, а за коробок анаши не сажали бы. Кроме того, это пополнило бы бюджет государства в виде дополнительных налогов.

Вел я долгую беседу и с местным психологом. Помимо общей болтовни о детях этой простой женщины, не знаю зачем мы об этом говорили, я прошел какое-то невероятное количество тестов. Это были наши советские старые тесты и новомодные американские. Среди прочего, я заметил, что меня проверяют и на шизофрению, так что постарался не ударить в грязь лицом и все-таки объяснил смысл пословиц. Несмотря на конфуз с подсчетом того, сколько мне лет (к счастью добрая женщина не спросила, а я потом выяснил у жены), я смог, например, запомнить десять называвшихся мне цифр и повторить их, а потом повторить в обратном порядке. Я очень гордился этим достижением.

Удостоился я и посещений заместителя главного врача, серьезной женщины, навещавшей меня пару раз в палате. Она приходила в окружении целой свиты товарищей в белых халатах и спрашивала, как у меня дела. Я пожаловался ей на припадок, и что меня не выпускают гулять, а Матвеича выпускают. «Особое внимание», — сказала докторша свите, услышав про припадок. Больше я не видел ее.

Помимо врачей, были у нас и медсестры, подлинные хозяева отделения, и люди, от которых все мы зависели. Одна из них, подлинное сокровище, как говорил еще Гоголь, ужасно делала некие медицинские процедуры, в виде жестких уколов в задницу В6,В12 и еще какой-то лабуды. После магнезии, введенной чрезвычайно быстро, кое-кто падал и в обморок. Когда эта милая женщина заступала на дежурство, многие из потенциальных жертв прятались по углам, в туалете, курилке и где только возможно. Один из нас, религиозно настроенный человек, было вздумал качать права, но жестоко поплатился. Валькирия впиндюрила ему пару уколов в обе ягодицы, и мы слышали его вопли: «Ой! Больно!» — и мы смеялись, и пытались уклониться от неизбежного.

Между тем наступала весна, наступало время выписки, от колес уже не так балделось, вероятно в связи с снижением дозы. Безумие мое вроде бы кончилось, или, во всяком случае было пригашено, хотелось на эту условную волю. Как выяснилось, при нашей богадельне существовала самая настоящая православная церквушка, и желающих в нее пригласили. Я пришел в это небольшое помещение из непонятно каких чувств, говорят, кто не верит, тому тоже помогает. По углам были навешаны репродукции икон, стояли подсвечники. Нам всем разжали оловянные крестики и маленькие иконки Матроны Московской. Да это и был ее храм. Стали прибывать прихожане. Наркоманы и алкоголики всех возрастов и понятий. Передо мной стал один господин с бритой головой, на затылке которого была вытатуирована надпись: «Бойтесь бляди башня клинит». Было очень душевно, правда батюшка не приехал, а вместо него что-то церковное читал мужик из какого-то центра, наверное, имени Матроны. Мы что-то пели, а потом разошлись. Настроение было приподнятое, даже без колес. Я вдруг осознал, что выписываться и в самом деле пора. Многие смешные алкоголики уже ушли, а приходить стали какие-то многократно судимые и психованные героинщики, нелепые понты которых раздражали. К тому же наступила весна и хотелось на волю, как говорится, к новой жизни. Вот наступил этот день. С утра прискакала со шмотками жена, а своего очаровательного нарколога я не встретил и напутственного слова не получил. Выписывала зав. отделением, которой я был абсолютно безразличен во всех отношениях.

Улица встретила солнышком и зеленым парком района Люблино, по которому катались на роликах прекрасные девушки. Мы с женой присели на лавочку и молча смотрели на деревья, движимые теплым ветром. «Я сейчас», — сказал я жене и отошел к ларьку. Там я взял пару бутылок крепленого пива, одну из которых залпом выпил. С другой вернулся к скамейке. Жена вздохнула. «Хороший город Питер, — сказал я, — но нам пора домой».

Об авторе. СаламандрПесочные часыТеория ДоказательствЗабойщикДевятое отделение Психофармакология — Способ убеждения

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com