ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Кирилл ПОЛЯКОВ


ЗАБОЙЩИК

Это случилось летом 1998 года, за месяц до того, когда мы окончательно осознали, где находимся. В центре России стояла жара, вода в озерах была теплой, где-то вовсю стучали касками шахтеры, а Тимофей собирался в отпуск. Ехать он решил за границу (в первый раз), но на жену и детей денег не хватило, только на одного, да и то на дешевый тур по Восточной Европе с ночными переездами в автобусе. Но и так по его заработкам выходило довольно много, так что если бы Тимофей не закодировался годом раньше от алкоголизма, то на многочисленные покупки за рубежом планов можно было и не составлять.

Был тогда Тимофей мужик уже солидный, с брюшком и плешью на голове, невысокого роста, коренастый и крепкий. Взглядом он обладал серьезным, со значением, с характерной жесткостью, которая появилась тогда у многих в результате новой и безумной российской жизни.

До Москвы из родного Лимбова Тимофей добирался самостоятельно, съел припасенную курицу и на Белорусском присоединился к группе. В тур с ним ехали две надменные бабы, женщины с детьми, несколько старух и старик, решивший проехаться по местам боевой славы (брал Прагу), скромная еврейская семья, молодые люди, частью с женами и скучающими взглядами, а также мужик из Челябинска с лицом Омара Хайяма, родившегося в России. Хайям все пытался хоть с кем-нибудь познакомиться, ибо как всякий мыслитель был одинок, но ничего не выходило. Руководил полетом некто Гена, улыбчивый бородач и тайный буддист.

Под вечер все погрузились в поезд и поехали в Брест. Молодежь стала пьянствовать у себя в купе, остальные есть или спать, а Тимофей стоял в тамбуре, курил и, глядя на пробегавшие за окном сиротливые перелески, думал о Брестской крепости.

В Бресте, убогом небольшом белорусском городке, все пересели на автобус, управляемый двумя парнями, по профессии поляками и поехали уже к настоящей границе — Тересполю. Долго стояли среди машин, молодежь ходила покупать в дьюти фри коньяк, а остальные сок, женщины стояли в очереди в заведение из двух латинских букв, Тимофей купил сигарет. Потом в салон автобуса заходил свиномордый белорусский таможенник, сравнивал уши с фотографиями, затем всех выгнали и заставили проходить КПП, где у Тимофея лазали в кошельке и смотрели, сколько он везет с собою баксов, потом шмонали автобус и так далее. Все это было Тимофею внове и интересно и разжигалось нетерпение, жажда увидеть Европу, место, где не как у нас, ту самую заграницу и свободные места.

Наконец поехали по Польше, контроль был никакой по сравнению с Белоруссией, и вот уже проносились перед Тимофеевыми глазами аккуратные домишки с цветами на крыльце, надписи уже были иностранные, в приграничье кое-где, правда, и по-русски. В глубине же Польши, среди многочисленных непонятных граффити, видел Тимофей тоже русское слово, нарисованное большими отчетливыми черными буквами: «ГОВНО».

Потянулись нарезанные на узкие полоски поля с культурами, названия которых Тимофей не знал, какие-то рощи, в одной из которых он видел косулю и опять бесконечные домики среднего класса. Польских мужиков почти не было видно, как кстати потом не видел Тимофей крестьян и в других странах. О провинциальной Европе у него сложилось впечатление, как об очень пустынном месте. Домики, по взглядам из автобуса, как бы ждущие хозяев, не занятые людьми террасы со столиками и стуликами, никто не стоит раком на огороде, хотя земельных участков множество, люди как будто или живут в столицах, или куда-то ушли. Тимофей сам не заметил, как задремал.

В Варшаве был дождь и торопливая экскурсия. Тимофей послушал экскурсовода, тут же все забыл и отправился на прогулку. Перед этим он перекинулся парой фраз с молодежью, которая предложила по случаю дождя зайти в ресторанчик и согреться парой графинов водки, но Тимофей это предложение твердо отклонил, помня о своем кодировании.

Отношения с водкой давно уже у него были сложные, если не сказать более. Бросить пить не получалось, и жена уговорила совершить насилие над психикой. Лысый врач с багровым лицом закодировал Тимофея, строго предупредив, что пить теперь нельзя совсем, даже рюмку на поминках.

От Варшавы осталось мутное впечатление, испорченное немного дождем, к тому же пробыли там мало и потом, когда Тимофей пытался что-то вспомнить об этом городе, приходила на ум только служба в каком-то костеле, которую Тимофей подслушал, спасаясь от дождя. Польский батюшка на непонятном языке бормотал что-то в микрофон (микрофон удивил), а верующие, которых было очень много и которые сидели на лавках, только периодически вставали и повторяли что-то вслед за батюшкой. Все эти католические порядки, с которыми столкнулся в повернутой на этом деле Польше Тимофей, очень удивляли его, бывшего когда-то православным. Все эти микрофоны, иногда какие-то модерновые храмы, чуть ли не реклама товарища Иисуса Христа, множество румяных парней в рясах, то что люди сидят в церкви и прочее, все это воспринималось им как нечто чуждое, как ледяной вариант христианства, на счет которого у Тимофея и так были большие сомнения.

В установленный срок все туристы собрались на площади, которую Тимофей с трудом нашел. Кое-кто из молодежи был уже заметно пьян. Тимофею нравилось, с какой легкостью все они напивались. Предстоял ночной переезд в Прагу.

Ночью они останавливались на заправках, где все ходили в чистые туалеты («вот куда срать-то нужно ездить», — думал Тимофей), а потом сомнабулически двигались в обязательный магазинчик. Тимофею нравилось, что двери открываются автоматически, продавец пикает какой-то штукой, чтобы никто ничего не украл и тому подобному. В Лимбово тогда такого еще не было. В магазинчиках Тимофей разглядывал порнографические журналы, а полупьяная молодежь покупала пиво, причем размеры закупок пенного напитка в геометрической прогрессии возрастали по мере пересечения чешской границы и движения по этой благословенной стране. Все спали, когда Тимофей приближался к сердцу Европы, месту, где он сорвался.

К полудню загрузились в отель с поэтическим названием «Луна». Перед этим прошлись по старому городу, обменяли баксы на кроны, получилось много, но обменяли невыгодно, потому что сделали это возле дворца, где, наверное, располагался нынешний начальник Чехии и где на карауле стояли дурацкие чешские военные (серые брюки, синий китель или наоборот). Тут же Тимофей примерил на себя одну из продававшихся шутовских шапок. Потом вместе с компанией он смотрел в подзорную трубу на открывавшуюся панораму города красных крыш. Светило солнце и всеми владела странная эйфория, связанная верно с освобождением из автобусного плена, красотой города и прекрасной погодой.

Вечером, когда многие опять отправились в Старый город, к Тимофею, которого поселили с конусообразным сладким стареющим медиком-педерастом, а точнее, к последнему, пришли в гости одна молодая пара и Хайям. Решено было отпраздновать приезд, а потом пойти на прогулку. Тимофей даже особенно не сопротивлялся, когда ему предложили выпить. Он был очарован чешской столицей, более или менее вежливыми людьми, красными крышами и тому подобном. Тимофей собирался немного выпить вина или пива, особенно пива. Ведь нельзя же, рассуждал он, будучи нормальным человеком, побывать в Чехии, где пиво самое лучшее в мире, и не попробовать его. Ведь недаром же он видел, как на многих рекламных щитах, на всех дорогах и по всей стране, обаятельный небритый молодой человек умильно косится на бутылку Гамбринуса. Итак, молодежь взяла водки, медик потягивал винцо, Хайям пил что-то зеленого цвета, очень крепкое и пил много и страшно, а Тимофей начал свое странствие.

Утром один из молодых участников тура спустился к завтраку с крайне тяжелой головой (впервые в жизни напился пивом, а не водкой, как всегда). Жена укоряла его за безобразное поведение на Старомястской площади, было стыдно, но ему сразу стало легче, когда он узнал о вечерних событиях, произошедших в гостинице. Хайям рассказал ему, что финальной частью вечеринки было обнаружение в четвертом часу утра в гостиничном холле лежавшего там без признаков жизни Тимофея, с крепко зажатой в кулаке дверной ручкой от двери кастелянши. Тут и там живописно располагались лужи блевотины и раскиданные вещи. «Видно раздевался по пути в номер»,— комментировал Хайям. Пальма из кадки в коридоре, была варварски вырвана и валялась где-то в углу. Другой молодой человек на завтраке все укорял себя, что взял вчера еще водки. «Ведь видел же я, — говорил он, -что неспроста Тимофей себе вина наливает, значит нельзя ему, не будет такой кабан сухач пить, это как вода для него». Рассказывали также, что после принятого на грудь национального напитка, тон Тимофея неожиданно изменился, он перешел на какой-то полублатной жаргон, бегал в ресторан еще за водкой, потом еще куда-то бегал, ездили и в центр, где он опять бухал и плакал возле памятника святому Вацлаву. В гостинице Тимофей на кого-то наехал, в суматохе кто-то, кажется медик-педераст или менеджер отеля, вызвал полицию, в общем, началась сплошная глумота. Утром улыбчивый буддист Гена вместе с вездесущим Омаром приделывали дверную ручку к двери кастелянши и пытались как-то нивелировать события, точнее их последствия. Пальма кем-то была водружена на место, и постепенно все успокоилось.

Сам Тимофей к завтраку выйти не смог, Омар принес ему пива в номер, но это не очень помогло. Группа собралась и поехала на экскурсию в городок под Прагой с добрым названием Мельник, смотреть какой-то замок чешских аристократов, которые получили его назад по реституции и теперь выгодно сдавали для экскурсий. Там можно было продегустировать вино, но Тимофей на такой подвиг пойти уже не смог и остался умирать в гостинице.

Пролежав неподвижно несколько часов, он понял, что надо что-то делать, иначе станет совсем невыносимо. Пиво Хайяма давно прекратило свое действие, ибо, как известно, этим напитком голову не обманешь. При ужасном своем пробуждении Тимофей не обнаружил изрядного количества долларов, которые были у него в кармане накануне, но к счастью выяснилось, что это предусмотрительный Хайям вынул их у него перед вояжем в центр, так как помнил, что Прага город воров, а после благородно вернул.

Помимо ужасного физического самочувствия, Тимофею было еще и очень по-похмельному стыдно, поскольку он все-таки смутно припоминал вчерашнее. Он спустился вниз, ощущая невероятную сухость в горле, подошел к автомату, продававшему банки с газировкой и кинул в его чрево монетку. Автомат выдал требуемое и даже дал сдачи, но Тимофея уже не удивляли дешевые чудеса техники, еще не распространившиеся в Лимбово. Кое-как он доплелся до супермаркета, взял там несколько бутылок местной бормотухи со вкусом мяты, довольно крепкой, и вернулся в номер. Обрывки воспоминаний о вчерашнем вечере Тимофей хотел поскорее забыть. «Опозорил Родину, — думал он, — прямо как в 1968-м». Через полчаса ему стало вполне хорошо, через час он уже ехал на такси в центр, где на каждом углу стояли столики и подносилось пиво. В городе Тимофей не ориентировался совершенно, несмотря на выданные им путаные схемы, но название отеля помнил твердо и вполне обоснованно надеялся на таксистов, поскольку посидел уже в бог знает каком количестве веселых мест. Из патриотических соображений он посетил и кабачок с названием «Пушкин». У Пушкина перед входом висел собственноличный портрет, а на стенах в рукописном виде отрывки из «Руслана и Людмилы». Тимофей пил и вспоминал детство, на душе было удивительно хорошо.

Вечером он вломился в гостиницу и бухал с Хайямом, но уже без особого беспредела, тихая грусть владела им. Хайям был не в духе и почем зря ругал хозяина замка, куда ездили на экскурсию. В замке Хайям видел его портрет и говорил, что это просто очкастый недоделок. «Берет по десять баксов за экскурсию и дегустацию. А замок-то сраный, с поместьями наших и не сравнить, типа вот как у Воронцова в Алупке. А дегустация… — тут голос у Хайяма задрожал, — они только два бокальчика дали выпить, чех какой-то придурок, по-русски говорить не умеет, а берется, ни хрена не разберешь экскурсию. Ну ничего, я у них там в магазинчике при замке пару бутылочек так взял». Постепенно содержание Хайяма стало соответствовать внешности, и фанатичный жрец Бахуса в Тимофее нашел своего верного собрата. Так они и пили потом вдвоем.

На следующий день Прага была покинута. Последнее, на что обратил свое внимание Тимофей в этом городе, была группа немецких панков, один из которых, с зелеными волосами, скорчил Тимофею рожу, а тот погрозил ему кулаком.

Их автобус, старенький Мерседес, быстро приближался к словацкой границе. Тимофея опять мутило. Когда утром он лежал в отеле, опять пропустив завтрак, это было не так заметно, а сейчас мерное покачивание автобуса вызывало у Тимофея ощущение близости содержимого желудка к ротовой полости. Перед глазами стояла мерзкая рожа немецкого панка, хотя сам он был уже полупьян, но в той стадии, когда ощущаются все мерзости похмелья. Ему надо было выйти, срочно выйти, выйти на улицу, на свежий воздух, а останавливаться договорились три часа. К тому же экономные поляки-водилы неохотно открывали биотуалет, да и было стыдно блевать в нем. Итак, по его грустным просьбам они стали останавливаться возле каждой заправки. Тимофей, покачиваясь (Хайям, кстати, просто спал), шел к обязательному туалету, блевал там (видно слабый вестибулярный аппарат и траванулся все-таки чешским пойлом) и потом что-нибудь покупал в магазине из выпивки. Поляки что-то втирали ему, мамаши показывали детям и говорили, что если они не будут слушаться, то станут такими как дядя. Гена бессильно улыбался и говорил: «Шутки шутками, но он наше время крадет». Тимофею же было почти все равно.

На границе стояли недолго и видели череду коллекционных «Мерседесов», уносящихся вдаль к какой-нибудь выставке-продаже. Странно, но «Мерседесов» в Европе во всей видел Тимофей чуть ли не меньше, чем в родном Лимбово, такая вот странность. Наконец, этот мучительный вояж закончился, и они прибыли к волшебному городку и столице Словакии — Братиславе.

Братислава, однако, как Тимофей отметил, победней и погрязней Праги и даже чем-то напоминала родной совок, но Старый город, конечно, был изумителен. После небольшой экскурсии, все разбрелись, гуляя, чтобы постепенно встретиться на старой площади в старом городе, где светило солнце и играла музыка.

Медленно отходя от автобуса и в прямом и в переносном смысле, все еще мутило, Тимофей побрел по набережной вдоль Дуная, спустившись вниз от дворца, где пил ароматное словацкое пиво, и углубился в улочки старого города. Долго бродил по ним вместе с кучей туристов, где-то пропустил рюмку «смирновки», а потом надолго засел в пабе, где основательно налег на чернейшее ирландское пивко. Вещь им была оценена по достоинству, на секунду даже показалось, что не удастся встать из-за стойки. А после, на площади, где светило солнце и играла музыка, он присел на лавочку, позади которой кто-то стоял, опершись о спинку локтями. Тимофей блаженно прищурил глаза и поплыл в голубое братиславское небо.

Очнувшись, он заметил, что неизвестный гражданин по-прежнему стоит за ним, все так же опершись на лавку. Оглянувшись, Тимофей с облегчением увидел, что это просто скульптура, металлический человек в треуголке, надвинувший ее на глаза. Потом Тимофей заметил, что другой, почти такой же, выглядывал из люка, третий же, кажется, просто лежал на мостовой. «Вот компания для меня», — подумал он. Непринужденность скульптур его просто очаровала, и он выпил еще «смирновки», в который раз отметив, что разливают неудобно, доза грамм по сорок, двойную закажешь, и всегда чуть-чуть не хватает. Заходил он в какой-то музей (бесплатный туалет), а потом смотрел, как играет на солнце Дунай, и на королевский дворец.

Вечером Тимофей вернулся к ненавистному автобусу, старательно избегая взглядов своих ханжески настроенных соотечественников. Впереди была Венгрия, а перед границей Хайям принес еще водки.

Венгрия показалась Тимофею чище и благополучней Словакии. Лучше дороги, основательнее домики. Но пейзажами, стремительно пробегавшими за оконным стеклом, Тимофей уже не интересовался и даже не смотрел, как многие, очередной глупый американский фильм из коллекции Гены.

Вместо этого он и Хайям, на самых задних сиденьях, куда их давно попросили, предавались любимому своему пороку. Правда, на одной из бесчисленных заправок, в какой стране это произошло, он не помнил, когда Тимофей покачиваясь зашел в очередной магазинчик, вдруг вспомнил про обещанную жене блузку, наугад взял какую-то и попросил скромного вида девушку из группы примерить. Та испуганно отшатнулась, но Тимофей все-таки купил тряпку. Это и была его единственная покупка, которую он довез.

В Будапешт въезжали вечером, когда этот город очень красив. Совершенно западного уже образца столица, сверкала огнями, манила клубами, кабаками и архитектурными излишествами. Сами мадьяры, с которыми потом Тимофей довольно близко пообщался, на его взгляд оказались народом довольно странным («может, не славяне»,— думал он) и неожиданно злобным. В гостинице с красивым названием «Платанус» Тимофей, пока все устраивалось, пощелкал пультом от телевизора, но так как ни немецкого, ни тем более венгерского не знал, занятие ему наскучило. Поудивлялся он библии на трех языках, позевал и спустился в ресторан. Там на пальцах и школьном английском (в школе Тимофей учился хорошо) заказал себе что-то, но с трудом. Молодой венгр-официант русского уже, конечно, не знал. После ресторана пришлось долго и неподвижно лежать под душем в номере, а Хайям куда-то делся. Пришло время догоняться. Был уже поздний вечер, ресторан в отеле закрыли, а спиртное по вечерам в округе не продавалось. Тимофей почесал голову, разменял у портье сто баксов и отправился искать горючее с пачкой форинтов и усталым взглядом.

Шел Тимофей в никуда, надеясь на присущее в таких случаях алкоголикам чутье. В центре он сразу бы что-нибудь нашел, но Платанус был на окраине. Отсутствие такой вещи, как ларьки, что были тогда натыканы в Лимбово как грибы, и где можно было купить что угодно и когда угодно, сильно раздражало Тимофея. «В Европе можно напиться, — думал он, — только в ночных барах, где не дают закуску, или в ресторане, что дорого. Больше ночью тут напиться негде».

Он ошибался, во всяком случае, на счет Будапешта. Когда Тимофей уже начал отчаиваться, он все-таки набрел на пьяный угол. Это было нечто вроде Лимбовского ларька, но с церемониями Макдональдс. Здесь просто всю ночь прямо из окошка продавали какие-то мерзкие гамбургеры местного рецепта, от которых судорогой сводило живот, и конечно, бухло. Гамбургеры Тимофей есть не стал, потому что это замечательное изобретение человечества нормальный человек может попробовать только один раз, а он уже пробовал, а вот выпивки взял. Вокруг маячило масса народу. Венгры самых разных мастей и возраста, абсолютно пьяные, в самых непринужденных позах, располагались повсюду. Тимофей видел панка, который со стеклянными глазами сидел прямо на тротуаре и пил из кружки пиво. Видел Тимофей еще каких-то удолбленных молодых людей с недобрыми взглядами, видел своих ровесников, таких же пьяниц, как и он, еще помнящих русский язык и посоветовавших, что взять покрепче, поскольку водки в ларьке не нашлось. Брать пришлось опять местную бормотуху зеленого цвета и волочь все это в отель.

Ночью больному и воспаленному его мозгу приснилось, что он опять в Праге и пошел в зоопарк. Видел пингвинов, приветливо махавших ему крыльями-руками, на канатной дороге он поднялся выше, где жили обезьяны, и одна из них, кажется горилла, выблевав огромное количество пищи, пожирала ее вновь, а потом он видел сов и резвых лошадей Пржевальского.

Утром случилась экскурсия, на которую он, конечно, не пошел, как давно уже не ходил на все другие. Однако днем, кое-как ожив, Тимофей отправился гулять с увязавшимся Хайямом. Они поглазели на какой-то знаменитый мост со львами, разделявший, наверное, Буду и Пешт на два лагеря, смотрели на славных и совершенно никому неизвестных венгерских героев, на лифте поднимались на крышу собора, точнее балюстраду вокруг купола. Там Тимофей, на минуту закрыв глаза, подумал, как хорошо было бы броситься отсюда вниз, хоть немного оживив благостность всего происходящего. Они заглядывали в ресторанчики и веселели после таких визитов. О том, что город разделяется на Буду и Пешт, Тимофей узнал, как ни странно, от Хайяма. Тот со страшного бодуна все-таки поехал на утреннюю экскурсию в Рыбацкий бастион и находящийся за городом музей на открытом воздухе с советскими памятниками. Но в какой части города Буды или Пешта они все время бродили, никто из них так разобрать и не смог. В магазине они купили литровую бутылку самого дешевого Токаи и на набережной приговорили ее. Потом где-то пили текилу, причем как положено, с лимоном и солью. Уже пьяные, они забрели в клуб с названием «Андеграунд», заведение, пожалуй, не их настроя и возраста, откуда они с ужасом бежали. В подземелье, освещаемом мерцающим светом, тупо звенел модный тогда рейв и было даже не до пива. Освежаться надо было чем-то химическим, но приятели не тянулись к такого рода уходу от реальности.

Отдышавшись на улице, Тимофей неожиданно вспомнил, как во время пьяных скитаний по Праге, зашел в какой-то уютный кабачок, где милые ребята от души играли тихий блюз и пели по-чешски. Было трогательно и необычно слушать музыку угнетенных негров на чешском шепчущем языке.

После клуба с рейвом, Тимофей с Хайямом были еще где-то и еще и везде пили. Вломившись в гостиницу, они неожиданно встретили соотечественников, которые почему-то бухали прямо в холле, за низким столиком, развалившись в креслах. Оказалось, что группа заказала экскурсию на теплоходике, где все как-то сдружились и внезапно решили уйти в отрыв. Естественно, друзья присоединились к ним.

Наутро опять не удалось уяснить, кто именно в очередной раз вырвал в конце веселого вечера пальму из кадки и прислонил ее к двери гостиничного номера. Тимофей точно знал, что это не он, и грешил на пьяную циничную молодежь. Впрочем, уборщицы без вопросов заново посадили ее на место. Без полиции, слава Богу, на этот раз обошлось.

Проснувшись, Тимофей вдруг уяснил для себя, что начал уже несколько уставать от этой поездки. Днем все (кроме Тимофея) опять ездили на какую-то экскурсию, потом поперлись в знаменитые купальни, оставшиеся, кажется, еще от римлян. Тимофей же, совершенно неожиданно для себя, хлебнул виски, и это придало ему смелость, снял какую-то толстуху, и они пошли гулять в местный парк культуры и отдыха. Они катались на американских горках, которые в Америке называют русскими, гоняли наперегонки на квадроциклах, причем толстуха в общей сложности проехала два метра, несмотря на многочисленные пояснения обслуживающего персонала. Потом они падали вместе вниз с искусственного водопада на лодке, которая в самом конце от удара подпрыгивала вверх. Перед этим аттракционом мерзавцы рабочие отобрали у Тимофея банку с пивом, последнее время он пил только суперстронг, но потом он, конечно, забрал ее обратно. Дальше они просто глазели на очередной замок и видели памятник неизвестному им человеку, с накинутым на глаза капюшоном. В купальни они не пошли.

В конце концов группа уехала из Венгрии, хотя кое-кто пытался рвануть на Балатон, но поддержки не получил. На границе со Словакией произошла дурацкая задержка, так как видимо ошибся компьютер, и таможенники думали, что кто-то из группы, кажется Хайям, провел в Венгрии нелегально четыре года. Дело решили две бутылки вина, и Тимофей подумал, что чем сранее страна, тем строже у нее порядки на границе. Так, постепенно, они стали углубляться в волшебные Татры.

Горы были прекрасны, покрыты лесами и таинственной дымкой, неподалеку бежала веселая речка, из которой, по версии аборигенов, можно было пить воду просто так. На одном из утесов они видели древний замок. Несмотря на попадавшиеся время от времени аккуратные домики, места эти были пустынны и романтичны. Тимофей вдруг подумал, что будь он нормальным человеком, а не презренным пьяницей, то обязательно купил бы здесь дачу. По мере того, как он начинал пьянеть, прихлебывая из дежурной бутылки, проект этот стал казаться ему вполне реальным, и за долгие годы ему по-настоящему хоть чего-то захотелось.

Водилы остановились отдохнуть, дорога была трудная, и Гена у кого-то спросил: «Ну, где наши забойщики?». Потом сам увидел Тимофея и Хайяма, подошел и дружески сказал: «Ну, все, ребята, пора как-то выходить из штопора, поездка наша заканчивается». Тимофей же, держа в руках четыре банки ароматного словацкого пива, Хайям в это время пошел затариваться, тягучим и фальшивым голосом клятвенно обещал Гене прекратить безобразия. Говорил он долго. Гена посмотрел на заходящее за горизонт солнце и сгорбившись пошел к автобусу.

Ночевать они остановились в гостинице маленького городка Твердошин. В ресторане, как солидный человек, Тимофей заказал форель, которую совсем недавно выловили из той реки, из которой можно было пить воду, и, не удержавшись, графин водки. Впрочем, водку, из-за трудности проделанного маршрута, пили в этот раз даже их водилы, эти польские Лелек и Болек. Так, по Бог знает каким ассоциациям, запомнились Тимофею их имена. Потом он вздремнул в горячей ванне и, по своему обыкновению захватив бутылку вина, отправился гулять по ночному городку. Он добрел до ратуши, видел местную церковь и тупо глядел на белеющий серп луны. В отравленной голове неожиданно сложились строчки:

 

Ехали сквозь сумрачные Татры,

Река бежала средь лесистых гор,

Я думал об улыбке товарища Дракулы,

Глядя на этот вольный простор.

 

Дальнейшая ночь прошла относительно спокойно, во всяком случае, обошлось без полиции и порчи гостиничного имущества. Утром они уже ехали в Краков, и в автобусе Тимофей опять, то забывался кошмарным сном, то пил с Хайямом.

Краков, бывшая польская столица, очень Тимофею понравился, да и глупо бы было. Он исходил весь королевский Вавель, и за несколько злотых спускался даже в подземелье, где в укромном уголке, поссал на древние камни. Но на самом деле на экскурсии, как и везде, он не ходил, посещая по своему обыкновению кабаки, да еще туалеты, из-за проклятого пива. Оглядываясь на проеханное, получалось, что обоссал Тимофей почти всю Восточную Европу. Туалеты, как правило, везде были платными, но Тимофей, упрямо наклонив голову, везде ходил бесплатно. А где стоял автомат, на какой-нибудь заправке, то там уже вся группа бесплатно ходила, по очереди, не закрывая плотно автоматической двери, и жертвовал монеткой только первый посетитель.

Краков очень, очень красивый город, думал Тимофей, даже странно, как это полякам удалось построить его, да здесь и жил сам Лем, а Тимофей любил фантастику. На очередном этапе неожиданного запоя стали происходить с Тимофеем странные вещи. Начал он как-то по особенному воспринимать , например, музыку, хотя слуха был лишен совершенно. Так, внезапно заслушался он гармониста, игравшего на улице что-то лиричное и очень виртуозное. Потом зашел в огромный храм, в котором, наверное, тусовался и сам папа Иоанн Павел Второй. Тимофей слушал, как заливался соловушка — солист из католического хора, и чистый и неземной голос юноши уносил Тимофея куда-то вверх, к куполам. В момент, когда Тимофей уже начал было постигать холодные истины католической веры, к нему подошел служка с тарелкой, и Тимофей ретировался.

Во время пьяных своих полусознательных блужданий по Кракову, заходил Тимофей и во двор универа, где в свое время учился вроде догадливый Коперник, и так же, как Коперник когда-то, смотрел Тимофей в голубое краковское небо такими же безумными глазами.

Это был их последний город с экскурсиями. Потом они поколесили через всю Польшу какими-то обходными дорогами, поскольку через Варшаву Лелек и Болек ехать не хотели, объясняя это пробками. В одном неизвестном городке останавливались передохнуть, и Тимофей видел там пьяных, похожих на русских, но только польских мужиков. Потом перед ними мелькали за автобусным стеклом еще какие-то поселения, но Тимофей смотрел на все уже совершенно мутными глазами.

Приближалась Россия, это чувствовали все и спрашивали у Гены: «Когда же мы будем по срокам в Москве»? Гена же, улыбаясь в бороду, отвечал спрашивающим: «Вы, что, забыли куда едете? Сейчас шахтеры какие-нибудь лягут на рельсы и все». От этих слов всем становилось немного не по себе. Только Тимофей с Хайямом нисколько не унывали и ничем не интересовались. Они на своих задних сиденьях вошли уже в такое стремительное пике, когда тусклый калейдоскоп реальности ими уже толком не воспринимался. На границе с Белоруссией стояли недолго, так как все скинулись и водилы дали взятку белорусским таможенникам аж в 50 долларов, впрочем, это никто не проверял. Туристов даже не выгоняли из автобуса, чтобы сделать шмон. Один улыбчивый таможенник рассказал им, что в Москве был ураган и снесло полгорода, но ему никто не верил.

Брест встретил их темнотой и дождем. Поезд ожидался через три часа, и все стали скучать. Тимофей с Хайямом, словно механические роботы или зомби, сразу ринулись в вокзальный ресторан. Тимофей стал совсем плохой. Отвыкнув от гадкой и дешевой белорусской водки, он так надербанился ею, что уже не помнил себя, его совершенно разнесло. На вокзале, в зале ожидания, сам пьяный, Хайям пытался урезонить его и хоть как-то успокоить. Но он только мерно раскачивался и громко выкрикивал отдельные бессвязные фразы, обращаясь непонятно к кому и пугая находящихся неподалеку немецких туристов. Видимо в ответ на реплики Хайяма насчет неотвратимого скорого появления милицейского патруля, Тимофей громким и тягучим голосом повторял один и тот же рефрен: «Не ссы… Не ссы… Не ссы… И тогда у тебя все будет, никого не бойся, не ссы…»

А Хайям боялся и толкал его в бок и не зря. Вокруг уже ходили белорусские менты, но к счастью, с Тимофеем никто не захотел связываться. Потом было еще много всего. Тимофея не хотели брать в поезд, скандалили с проводницей, Гена бегал улаживать вопрос с начальником поезда. Но самому Тимофею, несмотря на поднявшуюся вокруг него суету, было решительно на все наплевать. Устраивал даже вариант с ночевкой на улице под дождем в Бресте, лишь бы отстали. Все окружающее он начал воспринимать как надоедливый сон после пьянки, сама поездка в Европу куда-то отдалилась и думалось о ней, как о долгом загуле в дымном кабаке с чистыми туалетами, несмотря на то, что все время хотелось блевать в них.

В Москве Хайям отвез его на Павелецкий, усадил на поезд, вручил две бутылки водки, отдал честь и отбыл. Тимофей рассеянно благословил его.

Все семнадцать часов до Лимбово Тимофей спал и снились ему в последний раз Татры и замок на горе.

Перед высадкой в Лимбово он очнулся и впервые не опохмелился, просто не удалось физиологически. Он вышел из поезда, сел на трамвай и поехал домой. Позвонил, дверь открыла жена, всплеснула руками, сказала: «Господи! Как же ты посвежел»! Они обнялись, он зашел в коридор, усталыми глазами обвел квартиру и вздохнул:

«Вот, Люба, я тебе блузку привез».

Об авторе. СаламандрПесочные часыТеория Доказательств — Забойщик — Девятое отделение ПсихофармакологияСпособ убеждения

Как правильно подобрать кресло туалет.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com