В кафе «Ла-Гранж», за
столиком под пальмой, раскрывшей свои жесткие, широкие как ладони листья, сидели
двое. Оба были грузны и краснолицы, оба одеты хорошо, ново и дорого. Они ели и
беседовали, изредка и без интереса поглядывая на порхавших по залу официанток.
Неподалеку, у ярко освещенного белым светом бара была низенькая сцена, а на ней
длинноволосый худой музыкант проникновенным резким тенорком пел свою «Шансоньетку».
По полу как огромные жуки медленно ползали разноцветные пятна.
Ужин был окончен, один из
мужчин откинулся на спинку скрипящего и тугого кожаного дивана и вытер руки о
свежую салфетку. Его широкое обрюзгшее лицо лоснилось как масленичный блин.
— Хорошо пошло пивко с креветочками,
— сказал он, сипя как гармошка. — Здесь всегда хорошее, бочковое. Как в прежние
времена...
— Эх, прежние времена.
Девяностые... — вздохнул второй, медленным движением толстых пальцев поворачивая
на столе бокал. — Сколько хотя бы эти стены знают... Вон как раз у той
стойки-то, где фрукты, помнишь, Зайцева завалили?
— По-о-о-о-мню... Да, как не
помнить? Это я ведь от входа в него обойму разрядил, а потом Игоша подбежал, да
добил ногами.
— Помню-помню. Мы тебя еще
ковбоем за это прозвали. Вбежал, как в салун, да с револьвером... Как, кстати, Игоша-то поживает?
— Игорь Семенович? Да
замечательно поживает. Директор турфирмы, жена второго родила вот с месяц уже.
— Хорошо...
— Да-a-a... А вот где сейчас
пальма стоит, там Терехова, который владелец обменников — помнишь?
— Помню. Сам потом возил
закапывать. Времена были, времена, — покачал он головой. — Девушка! — сказал он
пробегающей мимо тоненькой официантке, пьяно и медленно-неуклюже пытаясь поймать
ее широкий развевающийся рукав. — Ну попросите ради бога музыканта, пусть споет
что-нибудь другое. Романс какой, ну «Очи черные» или еще что... А то один шансон.
И еще принесите нам, пожалуйста, кофе. Кофе будешь на дорожку?
— Почему бы и нет? Выпью...
Такой, с шоколадом.
— Мокаччино? — быстро
спросила девушка, наклонив к ним голову и c улыбкой глядя то на одного, то на
другого.
— Да, его. Принесите два.
Они не спеша выпили кофе,
оставили в кожаной папочке деньги по счету и вышли на тусклую и желтую вечернюю
улицу. — Саша! — Вдруг сказал один, когда уже дошли до стоянки. — Я вернусь,
подожди меня у машины.
— Что такое?
— Кажется, обсчитался,
недодал тысячу.
— Да ты в другой раз.
— Когда же еще будем? Мы с
тобой порядочные люди, что о нас подумают? — И, переваливаясь как индюк, пошел
обратно. — Погоди, — окликнул его второй. — Я с тобой. Извиниться надо,
действительно неудобно вышло.
И они пошли в кафе,
поддерживая друг друга под локти.
СКОРПИОН
— Незачем больше жить! Все
пропало! — осипшим голосом говорил длинный и худой как огурец инженер Тряпкин,
расхаживая взад-вперед по узкой, сырой аллее осеннего парка. Под его ногами как
бумага хрустели красные листья. — И подумать только, это та самая женщина с
которой я хотел связать свое будущее! И вот — пожалуйста! А как она это
сказала?! Нет, я знаю — она специально готовилась! Так, понимаешь, спокойно
произносит: «По знаку зодиака я Скорпион». И смотрит наивно своими васильковыми
глазками! И еще улыбается! Улыбается! А у меня — нож в сердце! Черт! Черт! Черт!
— пискливо повторил Тряпкин, резко дергая в воздухе сжатым кулачком. Проходившая
мимо молодая парочка шарахнулась от него в сторону.
— Подумать только, она — Скорпион! И это при том, что я
— Овен! Ну о каких отношениях может идти речь?
Ведь прекрасно известно, какие тираны женщины-Скорпионы, особенно с нами — Овнами. А сначала показалось, что скромнее девушки и быть не может: эти ее
пушистые ресницы, огромные глаза, розовые щечки... Как же обманчиво бывает первое
впечатление!
А как мастерски она
завлекла меня в свои сети — не успел и оглянуться — хоп, и попалась птичка! Это
скорпионы умеют... Свидания, прогулки, по-це-луй-чи-ки в кино! Сам же как дурак
таскал ей конфеты и цветы.
Тряпкин нервно дернул
ногой, стряхивая с ботинка прилипший лист.
— И ведь предложение уже
сделал, и с мамой познакомил! Пропала моя жизнь! А са-а-ам виноват — чего раньше
не спросил? Эх, дурень я, дурень, дылда, чурбан стоеросовый! А если представить
только — родятся дети! У Овна и Скорпиона — дети! — он горестно рассмеялся,
по-волчьи задрав голову, но смех, не окончившись, перешел в кашель. — Дети! —
хрипло повторил он, пнув ногой довольно крупный булыжник. — У Немейского льва с
Лернейской гидрой... Да что там — у Чубайса с Новодворской дети были бы лучше! —
Он остановился в задумчивости: Впрочем, если подождать до года дракона — то бишь
еще пять лет, то в созведии Гончих псов... Нет, нет! Я же забыл, что я родился в
год собаки, а она — в год свиньи! Ведь, кажется, у Тамары Глобы... Или, вернее, у
Чумака была целая глава об этом!.. Нет, ну в самом деле! Я знаю, она специально
подгадала так родиться, чтобы насолить мне! Скорпиона хлебом не корми — дай
сделать пакость. У-у-у! И, главное, эти щечки, эти губки-вишенки, этот взгляд! И
интересы совпадают, и готовит хорошо. И, даже не возражает против моего
увлечения гончарным делом, от которого постоянно грязь по всей квартире. «Я
согласна стать твоей женой», — передразнил он гнусавым голосом. — Знаем мы этих
скорпионов... И послал же бог на мою голову.
Тряпкин не помнил как добрался до дома. Он рысью, без лифта взбежал по
ступенькам, зашел в квартиру и, обессиленный, как статуя рухнул на свою узкую
кровать. «Черт! Черт! Черт!» — глухо стонал он в подушку, увлажняя ее слезами.
Утомленный, он уснул не раздеваясь. Ему снилось что Рак с клешнями, огромными
как экскаваторные ковши, гоняется за Девой — красной и дородной бабой, словно
сошедшей с картины Рубенса. А Стрелец, похожий на Робин Гуда — в зеленом
спортивном трико и с павлиньим пером в шляпе пуляет из рогатки в тучного и
важного Водолея, смахивающего на депутата Госдумы Митрофанова. Ему виделась и
жена — страшная и огромная — в четыре раза больше обычного человеческого роста.
Она била его длинной как штанга скалкой по спине, шее и бокам и приговаривала: «Какой же ты овен? Ну какой ты овен? Ты
— баран!» Всю ночь Тряпкин ворочался и
метался и на утро проснулся в холодном поту на скрученных в веревки простынях. В
тот же день он съездил к своей невесте и навсегда порвал с ней.
СОБАКА
Политический обозреватель
газеты «Московские Известия» Валерий Пряников — свежий, румяный и глянцево лысый
человек вошел после обеда в свой тихий кабинет. «Ах, хороши биточки были! —
думал он, поджимая лоснящиеся розовые губы и обтирая влажное лицо платком. — И
какая прелесть этот мясной соус! А фаршированый перчик, а куриные котлетки! Все
удалось, все удалось...» Прежде чем усесться за стол, он прошелся из стороны в
сторону и даже раза четыре присел, придерживаясь за подоконник и каждый раз
хрипло крякая. Совершив таким образом моцион, он развалился в кожаном теплом
кресле и, зажмурясь, сладко потянулся, задрав кверху свои короткие ручки и
по-кошачьи выгнув широкую мягкую спину. «Все, все — за работу!»— наконец сказал
он себе, привычным движением мысли прогоняя еще тающие на нёбе последние
воспоминания об обеде. На столе задребезжал телефон.
— Валера! — прогудел из
трубки органный баритон редактора. — Ну что же ты не чешешься? По всей редакции
тебя ищут.
— Обедал. А что случилось?
— Да ты новости в
интернете видел? Через полчаса жду от тебя материал о новом министре обороны!
— Сделаю, сделаю! —
ответил Пряников, включая компьютер.
На сайте агентства
«Интерфакс» он увидел такое сообщение:
«Москва, Кремль. Президент
России Владимир Путин произвел кадровые перестановки в кабинете министров. В
частности, глава государства подписал указ о назначении министром обороны своей
собаки — лабрадора Кони. Президент выразил уверенность в том, что новый министр
будет успешно работать в этой должности и оправдает возложенное на него
доверие».
Пряников не сразу поверил
своим глазам. Торопясь, просмотрел ленты других информационных агентств, но
ошибки не было. Он пожал плечами, посмотрел на часы и начал писать:
«В новом назначении легко
усмотреть дань историческим традициям. Известно, что римский император Калигула
ввел своего коня в Cенат — один из первых известных человечеству органов
демократической власти. На Востоке традиции в отношении передачи части властных
полномочий животным насчитывают тысячи лет. Так, в ряде индуистских культов
священные коровы часто назначались на значительные государственные посты».
Слово шло за словом,
строчка за строчкой. Пряников обтер платком шею и увлеченно продолжал:
«Новое назначение — весьма
грамотная, тщательно проcчитанная пиар-акция. Кони и в России и за рубежом
известна ничуть не меньше иных кремлевских чиновников первого ранга, но, в
отличии от них, Кони и у политических оппонентов президента и у его союзников
вызывает одинаковые положительные эмоции. Наверняка кадровые перестановки в
российском правительстве получат одобрительную оценку и у «зеленых», которые
набирают все больший вес в европейских правительствах и органах выборной
власти».
Тут Пряников вспомнил о
своих широко известных в газетных кругах либеральных и даже чуть-чуть
оппозиционных взглядах и написал следующее:
«Все-таки решение
президента имеет и слабые стороны, за что ему не избежать обоснованных упреков.
Ведь лабрадор Кони — собака, как известно, не служебная. И наше общество с его
здоровым консерватизмом, наверняка крайне негативно воспримет назначение еще
одного гражданского министра обороны. К тому же Кони — сука, а не кобель, а дама
на посту главы военного ведомства — явление в российской истории ранее
небывалое». Он наморщил лоб, прокашлялся в кулак и добавил: «Однако, не спешите
обвинять нового министра в профессиональной непригодности. За рубежом
женщины-министры обороны — не редкость. Так, во Франции этот пост уже пять лет
занимает Мишель Аллио-Мари, в Латвии военное ведомство до недавного времени
возглавляла Линда Мурниеце».
Оставалось немного: «Хотя
Кони никогда публично не высказывала свои взгляды на проблему реформирования
армии, равно как и на другие наболевшие военные вопросы, сомневаться в ее
компетентности я бы не стал...» Снова зазвонил телефон. Пряников снял трубку. «Гав-гав-гав!
— донеслось оттуда. — Гав-гав-гав!» Журналист вскочил с кресла
и... проснулся.
...Он был дома, в своей
постели. — Гав-гав-гав-гав-гав! — глухим прокурорским басом лаяла за окном
собака.
Пряников сел на смятой
постели и тряхнул головой, сгоняя остатки сна. Было темно. Из-за седой облачной
мглы в комнату глядела круглая и красная, словно смущенная, луна. Вид у нее был
такой, будто она только что хапнула на лапу и теперь ужасно стыдилась этого. Все
заливал тусклый синий свет, на стенах беспокойно качались нечеткие тени деревьев
и было слышно как за окном, с сухим шелестом, похожим на звук сыпящегося риса,
возится вьюга. Черные, как будто вырезанные по металлу силуэты зданий уже
довольно резко выделялись на фоне сереющего предрассветного неба.
Пряников встал и прошелся
по комнате из угла в угол, шлепая босыми ногами по холодному паркету.
— Господи, и приснится же
такое! — бурчал он под нос, потирая потные ладони и по-петушиному двигая шеей. —
Приснится же!
«Разве что статью в
завтрашний номер окончить?» — подумал он, садясь за стол и перекладывая бумаги.
Так, а где же я остановился? А, вот: «Тактика назначения крепких, сложившихся
профессионалов на должности, которые на первый взгляд далеки от их профильной
специализации уже многократно оправдала себя. Так, бывший экономист Михаил
Зурабов эффективно действует на посту министра социального развития, а
промышленник Фурсенко успешно реформирует министерство образования. В этой связи
назначение Анатолия Сердюкова — бывшего главы федеральной налоговой службы на
пост министра обороны выглядит весьма продуманным и логичным шагом».
Уже где-то далеко был
слышен мощный гул снегоочистительной машины, внизу у подъезда раздавались
торопливые шаги — начинался новый день.
«Хотя Сердюков никогда
публично не высказывал свои взгляды на проблему реформирования армии...» — писал
Пряников.
