Лауреат конкурса «Зимний Дебют 2006» в номинации «Проза» В ДОРОГЕ Я сегодня не помню, что было вчера, По утрам забываю свои вечера, В белый день забываю огни, По ночам забываю дни. Но все ночи и дни наплывают на нас Перед смертью, в торжественный час. И тогда — в духоте, в тесноте Слишком больно мечтать О былой красоте И не мочь: Хочешь встать — И ночь. А. Блок, 1909 Сизые осенние сумерки сковали землю. С утра зарядил дождь и моросил не переставая по еще не оправившейся от первых заморозков земле, сухо шуршал в пожухшей бурой листве. В это время по дороге из В-ска в Я-ск шел рейсовый автобус. Было воскресенье, и потому пассажиров набралось меньше, чем обычно — всего трое. Доктор Яков Селезнев и инженер Соколовский были пожилыми людьми, а юристу Константину Ламову едва исполнилось двадцать восемь лет. Путь был неблизкий, а потому, как водится, они успели познакомиться и завести беседу. Обсуждали наступающие холода, снова поднявшиеся цены и назначение нового губернатора. В основном говорили Соколовский и Селезнев, а Ламов лишь изредка вставлял в их беседу свои реплики. Но к вечеру дорожные темы исчерпались, разговор стал спотыкающимся и скучным. Доктор достал из портфеля книгу, а Соколовский перевел внимание на Ламова. Инженер был честным человеком, гордился этим качеством и не пропускал случая выставить его напоказ. Он считал себя связанным гражданским долгом и понимал его так подробно, что вступал в спор едва ли ни с каждым, кто не разделял его убеждения. Делал он это с вызовом, почти скандально, и в его нахрапистости порой проглядывало не столько стремление поставить собеседника на путь истинный, сколько желание самоутвердиться за его счет. Соколовский начал с молодым человеком разговор в своей обычной колючей манере и угадав, что Ламову предстоит выслушать длинный менторский монолог, доктор, спокойный и прагматичный человек, не любивший споры, сочувственно улыбнулся ему из-под очков. — Скажите-ка, как вы представляете себе жизнь? — спросил инженер. — Как-как... Ну я думаю, что она, например, вроде этой дороги, — сказал нехотя Ламов только для того чтобы не молчать. — Грязь да тряска на ухабах. — Если так, то и жить было бы незачем. Слишком уныло. — Почему же не за чем? Есть же и маленькие радости. К примеру, на прошлой остановке мы в кафе коньячку выпили, покушали. Помните, как снова хорошо стало и как будто нет на улице дождя и грязи? Вот из-за таких моментов можно и все остальное выдержать. — Так по вашему мы живем от удовольствия к удовольствию? А как же цель жизни, искания? — А для чего искания? — удивился Ламов. — Как для чего? Известно — чтобы характер выработать! — твердо сказал Соколовский. — Н-у-у-у... «Характер выработать». Заговорили как в нравоучительных советских фильмах. Я вот тоже в детстве любил пофилософствовать. А теперь-то мне это зачем нужно? Цель... Заняться что ли нечем? Главное свое место найти, а потом все приложится. Вот я нашел. Так зачем метаться-то? Кстати, насчет характера у меня метод есть. — Какой же ваш метод? — А вот такой. Нравится мне у человека какая-нибудь черта, так я ее по возможности стараюсь перенять. У одного учусь уверенности, у другого — общительности, у третьего возьму красивый жест. А потом под себя все это подлаживаю. И ни исканий, ни мучений. На несколько мгновений настала тишина. — Эх, молодежь... Что это у вас за жизнь — ни борьбы, ни движения. — оборвал ее Соколовский. — Мы-то иначе жили, с целью. Шли к ней, считая минуты, чтобы ни одно мгновение даром не пропало. А что у нового поколения? Серость... Удовольствиями, говорите, живете? Да ведь главное не это... — И что же тогда? Для вас, например, что главное? Вот какая у вас цель? — сердито буркнул Ламов. — Как для всякого. Стране пользу принести, например! Детей вырастить честными людьми. Ну мало ли еще... Вот это и есть цель! Ламов поморщился: — Это банально как-то и пафосно. Все так говорят, а в итоге по любому дело к удовольствиям сводиться. Ну вот ребенка, говорите, вырастить? А ведь, наверное, на первых порах натерпелись с ним? Грязные пеленки там, крик по ночам. Ну не знаю что еще. А все это для чего? Вот сделал малыш первый шаг — радость, агукнул — снова радость. За это все остальное и готовы терпеть. А что такое радость? Удовольствие! Ведь верно? Верно, доктор, как вы считаете? — обратился он к Селезневу. — Я считаю, что плох тот работник, который только из-за зарплаты ходит на службу, — улыбнулся тот. — А потом ведь через тридцать лет будет себя жалеть и плакать, что жизнь коту под хвост! — сказал Соколовский доктору, решив, что нашел в нем союзника. — Вот и не говори-и-и-и, что не предупреждали! Так-то без цели! — колко и ехидно добавил он. Селезнев закрыл книгу и задумчиво посмотрел перед собой. Ламов хотел было что-то возразить, и уже открыл для этого рот, но доктор опередил его: — Как знать... Бывает, что и с целью жалеют. — Ну если она нечестная, то, конечно, пожалеешь в конце концов, — быстро сказал инженер. — Вот наши богатеи потому и делают взносы в благотворительность, что хотят совесть очистить. Да поздно уже. А если человек верной дорогой идет, не ворует, не обманывает, то такого не будет. Чего ему сомневаться в себе, если честно жил? — Да нет. Бывает что и не сомневается, а все равно жалеет... — Доктор, вы, наверное, меня убедить хотите, что черное это белое? Да только я уже не первый год на свете живу, — начал раздражаться Соколовский. — Хорошо, хотите я вам на эту тему одну интересную историю расскажу? Никто не возразил и доктор, положив свою книгу на свободное сиденье рядом с собой, устроился поудобнее и начал рассказывать: — Как-то под утро привезли ко мне мотоциклиста — парня лет тридцати пяти. Почти бегом затащили в приемный покой — боялись вот-вот умрет. Выяснилось, что разбился он, врезавшись в торговую палатку, да как странно разбился — ночью, когда на дороге никого. И не пьяный был. Заглянул в его медкарту, и еще больше удивился. Оказывается это уже вторая авария за полгода. От первой еще и оправиться не успел, а сразу на мотоцикл. «Вот дуралей — собой не дорожит, а мы его спасай», — подумал тогда. Но работа-работой, прооперировал беднягу и положил в палату под личное наблюдение. А когда он отошел немного, я нет-нет стал наведываться. И как ни увижу его— все мрачный какой-то, будто и не рад, что жив остался. Обычно-то иначе — хоть и на костылях человек, а плясать готов, что вернулся с того света. Признаюсь, решил я, что горемыка с собой покончить хотел, да не удался номер. Стал чаще навещать, чтобы глупостей не наделал. С родственниками пытался списаться —у него из близких один брат в Омске, но ответа так и не получил. Единственное, к нему друзья часто заходили, да странные такие — в чудных кожаных куртках, бородатые все. Сначала я им удивлялся, а потом разговорился с одним и оказалось, что мой пациент-то не простой. Известный мотоциклист, один из основателей этого движения. Ну знаете, их еще байкерами называют. Даже статьи в газетах показывали о нем. Но только из своих товарищей он и видеть никого не хотел — скажешь, что к нему пришли, а он даже не отвечает — к стене повернется и молчит. Со временем парень стал привыкать ко мне. По мелочам так болтали, иногда даже пульку распишем. Но вот как заведу беседу об аварии — в себя уходит. Была у него особенность: он будто замерзал что ли... Зайду, поздороваюсь, а он молчит, в стену уставившись и как будто нет у него ни мыслей, ни ощущений. Случалось, часами так сидел. Как-то он признался: «На меня иногда такое находит, что и глядеть перед собой невыносимо, и не могу себя заставить глаза закрыть — пустоты боюсь. А так я все забываю». Сначала это странным казалось, но потом я его понял... Однажды мы с ним откровенно разговорились. Чувствую, что он раскрываться стал передо мной. Появилась у него нужда выговориться и всегдашняя ледяная корка между нами понемногу стала рассыпаться. Начал вспоминать случаи из своей жизни, несколько раз даже посмеялся моим шуткам, чего раньше с ним никогда не случалось. Тогда я решился и еще раз спросил его: — Голубчик, так как же так случилось, что ты разбился? Да второй раз еще? — Эх, доктор, долгая история, вы и слушать не станете. — Куда же мне торопиться? И тогда он рассказал: — Началось все прошлым летом. Я тогда в первую аварию попал — не справился с управлением да влетел на полном ходу в фургон. Перелетел через мотоцикл и свалился прямо на дороге. Мигом потерял сознание и очнулся уже в больнице. Весь в гипсах, перебинтованный, на шее — корсет. Пошевелиться не могу, даже моргать больно. Все вокруг темно-серое, непонятное. Вижу только свою ногу, подвешенную на кронштейне, да и то с горем пополам. Все время было дурно и душно и я то просыпался, то снова проваливался в дремоту. Пить постоянно хотелось, но как-то неосознанно, про себя. Сначала ни о чем не думал, а потом когда сознание стало понемногу возвращаться и мысли появились. Но лучше бы их не было. Как очнусь, думаю: «Что со мной ? Сколько я здесь? Буду ли ходить? А что если я навсегда инвалид, то как дальше? Как буду жить?» В сон проваливаюсь, просыпаюсь — опять эти мысли. Вспомнился мне тогда случай с товарищем — тот в деревне лихачил, в забор врезался, разнес его и угодил со всего размаху в теплицу. Там-то его и нашли всего в стекле, изрезанного. Спасти-то спасли, да только он позвоночник сломал, двигаться не мог и покалечился страшно. Его через трубочку кормили до конца жизни. Наверное, тысячу раз я прокрутил в голове ту историю. И для меня это воспоминание было страшнее всего. «Если и со мной так, то что хуже может быть? Ведь я всю жизнь тогда пролежу запертый в собственном теле как в склепе, и все буду мечтать о смерти, но даже пальцем двинуть не смогу чтобы с собой покончить!» Пытался себя как-то подбодрить, говорю себе: «Ты же смелый человек, мужчина в конце концов!» И ведь знаю сам, что смелый — такие трюки выделывал, что и профессиональные каскадеры удивлялись — мог разогнаться на крыше небоскреба и затормозить у самого края, мог на полной скорости с пятиметрового трамплина через огонь перелететь. Знаю все, а поделать с собой ничего не могу. Да и вообще вся эта смелость показалась мне ненастоящей в сравнении с тем, что я сейчас испытывал. Таким жалким, детским позерством, что мне стыдно за нее стало... Так и лежал несколько недель. И вот, наконец, стало легче, начал говорить. Оказалось, что мои дела не так уж и плохи, отделался парой переломов да вывихами. Гораздо больше нервное сказалось — до того меня страх довел, что в зеркале себя не узнал. Похудел, осовел, в волосах седина пробивается... Вскоре выписали домой, а перед этим меня врач вызвал в кабинет и отдал документы на мотоцикл, рассказал где он на стоянке. Я во время этого разговора впервые понял, что во мне что-то не так. Ведь о мотоцикле-то я за время это и забыл совсем! Забрал его, привез домой, да так и оставил. Оказалось, что ничего с ним страшного — только помялся сильно, а такое мне исправлять не впервой. Пытался ремонтом заняться, но посижу, покопаюсь — и бросаю. Уже не то... Чувствую — нет в этом деле для меня души. Какое это было для меня потрясение! — Неужели какой-то мотоцикл был для тебя так важен? Это же простая железяка! — воскликнул я. Так он на меня жарко посмотрел, что мне страшно стало... Видно для него эти слова были как ледяной бритвой по сердцу. Но через секунду отошел, погас... И уже утомленно-обреченно говорит: — Эх, доктор, скажите вы мне это год назад, я бы вам за эту «железяку»!.. Он всей моей жизнью был. Ведь для меня мотоцикл не просто средство передвижения. Это и стиль жизни и философия. Я еще в начале восьмидесятых начал кататься. Едва школу окончил и на свой первый мотоцикл сел — Яву. А потом купил Харлей вот этот самый — Спринт 65-го года. Мне из-за него все завидовали, машина очень редкая. Полностью его перебрал и отчистил, так что он как новый стал. Почти два года отъездил и ни разу не пожалел. Таким свободным себя чувствовал, что каждый день петь хотелось от радости. — А как же родители? Они разве не против были? — Да с ними я почти перестал общаться — домой только перекусить да поспать заскакивал. И все больше от них отдалялся. У них был свой мир — с ежедневной программой «Время» и обсуждениями решений ЦК, а у меня свой — свободный и независимый. Не скажу, что я ненавидел то, что им было близко, мне было оно безразлично скорее. Через некоторое время мне надоело одному, и тогда я стал кататься с байкерами из рокерской компании «Лихие кони». Большинство ребят там были такие же как я — уставшие от духоты и мечтающие о переменах. Да что там ребята — тогда вся страна хотела перемен. Я быстро их философией заразился, тем более она так была на мою похожа. «Ты правильно сделал, что к нам пришел, — говорили мне новые друзья. — Мы с одной стороны, а обыватели с другой. Пусть пионеры-комсомольцы строем ходят, а мы свободны как ветер и ни за что себя не продадим». И мы действительно не продавали. Были наперекор всему, протестовали, от милиции гоняли, дрались. И вроде бы все было правильно в этом, и не сомневался ни в чем, но после аварии что-то изменилось во мне... ................................................................... Окончание |
