В ДОРОГЕ Окончание. Начало здесь. ...................................................................... Будто бы со стороны на себя взглянул. И вся моя жизнь, все чего я добился в ней — рекорды, достижения, пройденные трассы — все это показалось никчемным и ненужным. Да и сам я почувствовал себя мелким человеком. Раньше такой самолюбивый и уверенный, я впервые оказался беспомощным перед всей той громадой жизни, что проходила мимо меня. Копились сомнения, бродили во мне как дрожжи... Знаете, как бывает — проснешься посреди ночи, лежишь с открытыми глазами, ворочаешься, овец считаешь, а все не спиться, как ни старайся. Вот и я проснулся... Другой человек попытался бы отвлечься от серых мыслей, уйти от них, пока было еще не поздно. Но не такой я. Вместо этого принял вызов, самого себя хотел побороть. Боялся, что если с первыми сомнениями не справлюсь, тряпкой стану. Но только чем больше думал, тем хуже было. «Разве не правильно я жил? Я ведь к свободе всегда стремился, а это самое главное! Что может быть этого важнее?» — говорю себе. И тут же отвечаю: «А что свобода? Разве она на самом деле была? Что от себя скрывать: по большому счету я вольным был только когда на мотоцикле ездил. А как не стало его, я как и все — пассажир метро... Будто крылья за спиной обрубили... Что же это за свобода, которая на одном только куске железа держится и так... унизительно вещественна?.. Одно название, липа, а не свобода... Да и каждый себе сегодня купил мотоцикл и катайся. Много для этого не надо». — Так ведь не только в нем дело! — говорю я байкеру. — У вас же там компания со своими законами, правилами. Я в газете читал, что не так уж и просто стать частью этого сообщества. Но он на это только рукой махнул: — Были бы деньги... Помню, привел однажды к нам шеф новенького: «Познакомьтесь, мол, с нами теперь будет ездить». А тот — типичный нувориш — одет с иголочки — костюм на заказ сшит, часы — «Ролекс», словом все при нем. Пошли его технику смотреть — Харлей последней модели да еще во всей комплектации — нашим ребятам такое и не снилось. Но ездить по-людски не умеет — на такой-то машине больше 60 километров не выжимал, боялся наверно. И в конце кросса ему лично главный подарил кожанку с символикой клуба. Такую обычному члену клуба дай бог на третий год выдают... Вот так. — Так а как же твои идеалы, убеждения? Ну мотоцикла не стало, а они-то у тебя все равно остались? — спрашиваю его. Он замолчал. Потом попросил стакан воды. Я принес и он начал пить нервными глотками, проливая на одеяло. Руки его тряслись. Поставил стакан на тумбу и снова заговорил, торопясь, с придыханием: — Идеалы... Как сомнения в выбранной дороге появились, так и идеалы пошатнулись... Они ведь не могут сами по себе существовать, им нужна материальная основа. Аромата без розы, как известно, не бывает. — Погоди, ну это уж ты загнул... Вот веру взять — зачем ей основа? Верят же в бога и безо всякой основы! — Доктор, где вы видели чтобы люди просто так, от души верили? Верят не в то, что Христос воскрес, а в то, что если мимо церкви пройдешь и не перекрестишься, то худо будет. Самый набожный человек — строит свою веру не на знаниях, а на предрассудках, которые мало к Библии имеют отношения, а много к его собственным земным, материальным, если хотите, делам и потребностям... Попросите его перечислить Евангелия, он запнется, зато мигом скажет в каком углу правильно икону вешать, чтобы тараканы в доме вывелись. О чудесах Христовых знает мало, зато обязательно угостит историей о том, как его тетка в церковь ходила и излечилась от косоглазия... Вот она и основа... — И знаете, — сказал доктор своим спутникам, — хотел я ему на это возразить, но ни слова не смог сказать. Показалось мне, что он в свой нравственный нигилизм верит так, как иные — в бога, что это для него едва ли не последнее пристанище, как для юродивого — церковная паперть... Так что согласись я с ним или заведи спор — одинаково подлецом окажусь. Я промолчал. А он тем временем продолжал: — Так вот, стал разбираться я в своих идеалах. И оказалось, что все, на чем они держались, осталось далеко в молодости. Взять хотя бы наших тогдашних кумиров... — Вы, доктор, наверное, и не знаете рок-группы «Аэроплан» и «Солнцеед»? Я признался, что не знаю. — В-о-о-о-о-т... — уныло протянул он, — а для нас они когда-то были как боги. Собирались в подвалах, слушали их музыку и все думали, что подвиг совершаем, что нас за это вот чуть ли не посадить могут. И такое чувство было, что это правильно и верно, навсегда, на всю жизнь... Но не минуло и двадцати лет, как новые времена пришли, а вместе с ними и идолы появились другие и демоны... А наше все уже забыто: группы эти давно развалились и пропали неведомо куда... А я, ведь по сей день их музыку слушал. Выходит, жил, что называется, по инерции... Кому польза от этого? Не стоит ли остановиться? Не в один день все это я передумал. Несколько недель прошло... За это время апатия у меня началась — ничего не хотелось, не ел, не пил. И все как в больнице — думал. Порой сомневался даже — неужели моя это жизнь? И знаете, доктор, я и жалел себя и гордился в одно время. Ведь это же все мое — мои принципы, мои убеждения — прочувствованные, прожитые! Все искреннее, честное, ничего фальшивого. Хотелось на улицу идти и кричать: «Нате, смотрите! Я за это и в огонь и в воду готов!» В конце концов, — думаю, — неужели все, что во мне накопилось, что я перенес никому не нужно? Нужно конечно! А иначе зачем я таким вообще на свет родился? Дело все в том, что я дорогу неправильную выбрал. С самого начала твердили мне, что только два пути есть — или быть белым воротничком или на мотоцикле гонять. Но разве верно это? «Э, нет! — думаю. — Существует и третий путь!» Вот только как его найти? Не знал я с чего начать. И вот однажды подумал: а не в любви ли мое спасение? Может быть рядом с близкой женщиной я успокоюсь... Детишек заведем, заживем по-человечески... Понятное дело, заново искать, знакомиться мне было не с руки. И возраст уже не тот и характер. И тогда я вспомнил о Маше... — А кто такая Маша?— спросил его. Мотоциклист на меня так посмотрел, будто сомневался стоит ли со мной делиться этим воспоминанием. Видимо долго про себя его держал чтобы не заиграть и не затереть в будничном... Но распалился так, что уже не мог остановиться: -Пятнадцать лет назад во время мотопробега из Калиниграда в Москву наша группа остановилась в подмосковном поселке Кубинка. Расквартировались как получилось — кто-то в гостиницы, кто-то знакомых нашел. И, конечно, вечером дискотека, девчонки.. Там я Машу и встретил. Она была такая нежная, как котенок и красивая до ужаса. Влюбился в нее, да не так, как обычно влюблялся. Было что-то основательное в этом чувстве. Я, знаете, противник расписаний, но у нее как по графику под окном каждое утро с цветами появлялся. Несколько недель провели вместе, а потом дорога опять позвала. Влюбился-то я в нее не так как во всех, а уехал, как ото всех... Но только других я почти сразу забывал, а она нет да и промелькнет в памяти... В молодости у меня не было мысли к ней вернуться, ведь когда ты молодой, все кажется, что лучше найдешь. Но шли годы, а лучше так и не встретил. А потом со временем меня сильнее и сильнее к ней звало. Да так и не решился к ней поехать. Потому наверное, что сама память о ней была для меня драгоценным запасом, который я на крайний случай берег. Вот он и наступил, этот случай... Боялся, что она переехала давно и заранее приготовился, что всю Россию объеду, если не найду там. Но оказалась, что Маша все еще в Кубинке. Я, конечно, как узнал новый адрес, сразу в гости. Она была давно замужем и была такой, какой бывает половина женщин через десять лет несчастливого брака, связанного детьми. Располнела, опустилась — халат на ней грязный, штопаный-перештопаный, на кухне бардак, тараканы, немытые тарелки... Раньше такая воздушная была, а теперь меня ее взглядом будто ударило. Она меня узнала и пустила. Вспомнили мимолетом прошлое, водки выпили. Она видно была рада поводу, пила как мужик, залпом. Еще немного посидели и я ушел. Сначала, я только поздравил себя с тем, что порвал с ней ... Но когда ехал после этой встречи домой, я ее не той помнил — обрюзгшей и грязной, а такой, какой она была много лет назад. И оттого горько, до одурения, до крика стало, что могло быть все иначе когда-то между нами, да не случилось... Больно мне было после встречи с Марией, но все же я хотя бы тому был рад, что понял: не моё это. «Если бы иначе было, то наверное уж, — думаю, — я бы ее взял и такой». Стал в другом себя искать. Сначала по стране путешествовал, а потом осел в одной заброшенной деревне, ушел от мира. Почти два месяца там мыкался — сам себе готовил, землю пахал. Но не смог к такой жизни привыкнуть. А вернулся в Москву — попал в секту. Называлась она «Свидетели Судного дня». Хоть и слышал много страшных историй о сектантах, но сам легко в их сети попал. Несложно меня оказалось окрутить — на проповедях говорили о том, что мир погряз во лжи и пороке и спасти можно его только добром... Когда оказался там, решил было, что у моей жизни наконец-то смысл появился. И сам верил и других приучал — таких же доверчивых как я помогал вербовать. Промаялся там месяц, квартиру свою перевел на секту. Но только все это оказалось лишним и пустым. Узнал вскоре, что деньги от ее продажи пошли не на проповеди и распространение учения как мне говорили, а на пьянки и гулянки. Ни слова ни говоря я оттуда ушел. Стал жить в гараже. Пришел к тому, с чего начать следовало — стал от себя убегать, забываться. Существовал как животное. Не брился, не мылся. Пить начал. Когда деньги кончились, пошел на работу. Раньше подрабатывал в одном байкерском клубе — то на охране, то в баре. Так многие ребята делали. Но теперь я не решился туда пойти — повсюду прежние знакомцы, а я среди них уже себя своим не чувствовал... Нанялся газеты в палатке продавать. Ремесло тяжелое — в семь часов приходишь, ларек сам в снегу собираешь — руки то и дело коченеют, подышишь на них и опять за дело. А потом целый день до девяти вечера стоишь, вмерзнув в снег. Даже в сорокоградусный мороз. Простудишься, а все же надо выходить на точку. Не явишься — уволят. После смены едва на ногах стоял. И все деньги, понятно, пропивал. Сначала только после работы, а потом и во время нее стал в рюмочную бегать. Однажды переборщил со спиртным, хозяин меня застал и выгнал. В другое место устроился. Когда и оттуда попросили, грузчиком пошел в магазин — лишь бы на водку хватало. И каждый раз просыпаясь с похмелья, говорил себе: «Так нельзя». Спрашиваю: «А как же можно?» И нет ответа. Вся душа моя истрепалась. И вот как-то однажды бреду я вечером пьяный домой, не в тот переулок по ошибке свернул и неожиданно оказался перед церковью. Там как раз служба шла. Тихие, нежные голоса доносились из храма и я почти час простоял за железным забором, слушая их. Так мне стало хорошо и спокойно, что решил — это знак мне к Богу придти. Мысль эта не давала покоя. Начал Библию изучать и все больше убеждался, что вот оно — мое спасение — в исконно русской, православной вере! И каждый раз, когда мне это приходило на ум, я чувствовал себя тверже и уверенней. Долго собирался в церковь. Все никак на этот поступок не мог осмелиться. Страшно было, что не примет Господь такого как я — я ведь праведной жизни не вел, даже в секте запутался, а это грех большой. Иной раз переселю себя, уже к церкви подхожу — ан нет, поворачиваюсь и бреду обратно. И все же однажды решился — загодя оделся в чистое, неделю спиртного в рот не брал. Мне казалось, что когда в Дом Божий войду, мне будет знак какой-то, гром на небе прогремит или земля разверзнется. А потом все во мне снова станет на места. Чего-то необыкновенного ждал, волшебного. Да и как не ждать — другой надежды у меня не было... Зашел, значит, в храм... Старушки по стенкам шушукаются, на мой наряд смотрят. Я понимаю, что не к ним пришел, а к Всевышнему. Встал на колени, начал молиться, а ничего нет! Будто бы меня бог и не заметил. И такая злость меня охватила! Не та злость на весь свет, что бывает у неудачников и не на себя... Была у этой злобы конкретная, определенная цель... Но вот что это за цель? Тогда я не понял и сейчас не знаю... Вышел из церкви, когда уже вечер настал. Иду без мыслей, спотыкаюсь. Глянул на небо, а там луна. Такая огромная, яркая, что я взгляд от нее боялся оторвать. Как до гаража добрался, что-то меня толкнуло выкатить мотоцикл. Он хоть и помятый весь, но с грехом пополам завелся. Еду по шоссе — и ничего не вижу. Ни людей вдоль дороги, ни кабаков, ни остановок — ничего. Только на луну смотрю, быстро мелькающую средь голых веток. И скорость все прибавляю и прибавляю. Очнулся здесь уже... Вот и вся история, — окончил свой рассказ доктор. — Да, такие дела, — протянул Ламов. — А что из этого получилось? В итоге-то он к чему пришел? — Не знаю. Представьте себе, как-то приезжаю на работу, а там беготня, суета. Спрашиваю что стряслось, а мне в ответ: «Ваш пациент сбежал!» Захожу в палату. И правда исчез — одни бинты остались. Как только мимо дежурного поста пробрался? Я, конечно, в крик. У него ведь еще послеоперационная реабилитация не окончилась, швы не успели снять. Чуть что — труп и на моей совести будет... Искали-искали его, но не нашли. Домой не появлялся, у друзей — тоже... Больше я о нем ничего не слышал. Думаю, долго не протянул, у него в последнее время состояние сильно ухудшилось. Каждый день температура под сорок градусов... — А вы знаете... Я ведь понимаю вашего байкера... — сказал, подумав, Ламов. — Таких как он сколько угодно. Вот кого ни встречу из сверстников — они все гружёные какие-то... И неудивительно — родились и воспитывались мы в одной стране и тут раз — катаклизмы, революции, все перевернулось с ног на голову. А нас-то и не спросили: живите как хотите... Вот мы и живем: путаемся, гаснем в мелочах. — А я про что! — воскликнул Соколовский. — Потерянное поколение! Еще и жить не начали, а уже устали. Разве можно так? Бороться надо! — Да за что им бороться? Наше им не нужно, а своего нет еще...— тихо произнес доктор и, не дожидаясь ответа, вернулся к книге. Все замолчали и наступила тишина. За окном начался ливень с градом. Льдинки быстро стучали в стекло, по которому стекали плотные дождевые струи. Иногда на горизонте вспыхивала молния, а через мгновение раскатно ухал гром. Уже не хотелось говорить, а хотелось сидеть в тепле и думать о том, как хорошо быть здесь, в уютном салоне, а не на улице, где беснуется природа. Через час автобус вошел в Я-ск и спутники, наскоро попрощавшись, расстались. Дождь продолжался еще два дня и перестал лишь на третий.
«Два актера» — «Справедливость» —
«Пропавшая мысль» — «В дороге» —
«Утро в Москве»
Сатирические рассказы |
