РАССКАЗЫ ДВА АКТЕРА Был ясный тихий вечер, один из тех, какие случаются только тогда, когда земля встречает весну. В бесчисленный раз все что ни есть в природе радуется и удивляется едва вспыхнувшей на деревьях листве и теплому солнцу, резвящемуся в весенних лужах. Ветер ласкает пробившуюся траву и гоняет по мостовой пыль, которая еще вчера была мартовской слякотью. Воздух в такие дни наполнен совершенно особенной свежестью, он пахнет первым дождем и освободившейся от белого бремени землей, дышащей навстречу солнцу. Еще далек тот миг, когда будет перейден тот порог, который разделяет зиму и лето, когда листве на деревьях перестаешь удивляться и великолепие природы становится обыденным... В это время актер Василий Федорович Луговой сидел за столом в своем кабинете и готовился к роли. Сквозь открытую форточку до него доносились задорные крики стрижей, а на его стол падали отблески розовых лучей весеннего солнца. Иногда Луговой поднимался из-за стола, подходил к окну и рассматривал происходящее во дворе. Взгляд его падал то на детей, играющих в мяч, то на кошку, заснувшую на пригретой солнцем крыше подъезда... I Луговой уже много лет работал в московском театре имени Грибоедова и театр этот, незаметно для актера сильно изменился. Все в стенах его будто увяло. Декорации и костюмы обветшали, да и труппа значительно постарела, ее состав давно не обновлялся. Прежним было только то, что классические пьесы все еще оставались основой репертуара. Ставились они в соответствии с каким-то особым театральным ритуалом, тайно завещанным, наверное, еще Гоголем и Островским. Редко постановки эти приносили доход и денежные дела театра шли все хуже... Луговой подошел к своему столу и взял лежавший там сценарий. Это был «Ревизор» Гоголя, постановка которого планировалась через несколько дней. Василий Федорович, как обычно, получил роль городничего. Он наугад перелистнул несколько страничек и на глаза ему попалась фраза, которую Городничий произносил, распекая подчиненных: «На улицах кабак, нечистота! Позор! поношенье!» — Кабак, нечистота, — повторил Луговой с выражением и тут же осекся: — Нет, не то... — Кабак, нечистота, — снова произнес он, но уже с другой интонацией — на полтона ниже. — Опять не то... Вдохновение не приходило. Актер закрыл глаза и попробовал представить себе город Н, где происходило действие комедии. Он увидел перед собой грязные улицы, покосившиеся заборы, полугнилые доски, перекинутые через лужи ... Луговому вдруг вспомнились гастроли в подмосковном Щелково. До концерта актеров пригласили на экскурсию по городу. Какой-то чиновник из местной администрации, сопровождавший их, показывал недавно возведенную новостройку. «На первом этаже появится супермаркет, а во дворе — огороженная детская площадка, — рассказывал он.— Также перед домом будет разбит небольшой парк с фонтаном». Луговой почти не слышал объяснений гида. Рядом с этим жилищным раем, буквально через дорогу стоял ужасающий своим уродством барак, построенный еще, видимо, до войны. Это был грязный, гнилой, годами не ремонтировавшийся дом. Со стен его, покрытых мутными подтеками, местами облезла штукатурка, обнажив деревянные кости шпона и придавая зданию сходство с разлагающимся трупом. И обитатели этого дома тоже были похожи на мертвецов. Перед подъездом на скамейке Луговой увидел двух женщин с одинаковыми одутловатыми, пропитыми лицами. Что-то обреченное было в их неторопливой беседе, в том как они обменивались случайными фразами, даже не поворачиваясь друг к другу. И жутко было то, как они смотрели перед собой одинаково стеклянными глазами. Одна из женщин вдруг заметила Лугового и узнала его. Но через мгновение равнодушно отвела взгляд. Видимо, столько невозможного было в появлении известного актера возле ее заброшенного жилища, что она не поверила глазам. На Василия Федоровича напало дикое оцепенение, и вдруг его словно от страшного сна разбудил голос одного из коллег, обратившегося к нему: «Василий, как думаешь, сколько в этом доме квартирка будет стоить? Наверное недорого, а? Если сейчас брать. И до Москвы недалеко...» Луговой открыл глаза и еще раз вслух повторил роль. Интонация получилась. «Эврика!»— произнес он. II Спектакль удался. Луговой во все время представления был на подъеме. Новый образ, который он нашел, придал особое свечение всему представлению, сделав его современным и злободневным. И актер понял, что публика это почувствовала — зрители аплодировали стоя... Едва Василий Федорович вышел из театрального подъезда, как с лавочки напротив поднялась и шагнула к нему знакомая фигура. Это была пожилая женщина лет шестидесяти, одетая в скромное серое пальто. — Мария Ильинична, ну как? Были на премьере? Что вы скажете о моем городничем? Каков я? — торопливо спросил Луговой. — Замечательно! Но в первом действии вы немного переиграли, а? Перетянули диалог с судьей, а в конце чуть петуха не дали. — Заметили? Да, виноват. Признаюсь, боялся что хуже будет... Но ничего: буду работать, — улыбнулся актер. Луговой привычно предложил женщине руку и они пошли по аллее, непринужденно беседуя. Мария Ильинична Тарасова уже несколько лет была, пожалуй, единственной поклонницей Лугового, которая скрашивала закат его карьеры. Они познакомились почти тридцать лет назад, на премьере «Бориса Годунова», где Василий Федорович исполнял главную роль, принесшую ему первый успех. Актер может не запомнить несколько лет славы, но первый успех остается у него в памяти навсегда. И Мария Ильинична всегда связывалась у него с этим успехом. Она первая поднесла Луговому, потонувшему в аплодисментах и задыхавшемуся от счастья букет цветов и он дал ей свой первый автограф. Тарасова вышла из того знаменитого поколения московских театралов, которое зародилось в шестидесятые годы, а сегодня почти исчезло совсем. Несмотря на свои небольшие доходы и постоянную нужду в деньгах, она старалась не пропускать интересные спектакли. Луговой же был одним из ее любимых актеров, и постановкам, в которых он участвовал, она уделяла особенное внимание. Василий Федорович за много лет привык ценить мнение этой умной интеллигентной женщины, которая всегда тонко подмечала достоинства и недостатки его игры. Между ними никогда не было романтических отношений, но случилось так, что они очень привязались друг к другу. И эта привязанность стала особенно сильной после смерти жены Лугового, умершей от рака пять лет назад. Мария Ильинична по-женски интуитивно уловила, что Василию Федоровичу нужна поддержка и сделала много для того, чтобы отвлечь Лугового от печальных размышлений. Она пыталась как можно больше времени проводить с актером. Заметив, что он сильно похудел, она стала готовить ему обеды. Несколько месяцев подряд Тарасова приходила к театру с кастрюлькой пельменей или баночкой салата. «Василий Федорович, голубчик, вы же испаритесь так, если ничего не будете кушать», — говорила она, отдавая Луговому пакеты. Они никогда не обсуждали смерть жены Василия Федоровича, но он знал, что Тарасовой все известно, а она понимала, что он это знает. И это делало их ближе и роднее друг другу. III Однажды, когда Василий Федорович возвращался домой после концерта, его окликнул знакомый голос: — Василя! Луговой обернулся и увидел своего старого знакомого Михаила Тунягина. — Мишка! — радостно вспыхнул он. — Вот не ожидал тебя встретить! Как ты? Друзья обнялись. — Что же мы стоим? Пойдем куда-нибудь? — предложил Тунягин. — Ну конечно! — согласился Василий Федорович. — Тут рядом прекрасный ресторанчик есть. Навестим? Приглашаю! Луговой согласился. Они не виделись почти пятнадцать лет — практически все холодные постперестроечные годы. До этого Луговой и Тунягин работали в одном театре, но потом Тунягин куда-то пропал. Поговаривали, что он подался в бизнес, даже открыл магазин. За все это время Луговой видел своего друга лишь однажды. В середине девяностых он узнал, что тот вернулся на сцену и играет в каком-то новом театре под названием «Орион». Это название актер и раньше не раз слышал по телевизору. Луговой пошел посмотреть на его выступление. Театр был расположен в центре города и понравился Василию Федоровичу — там было просторно и прохладно, несмотря на то, что на улице стояла душная летняя жара. Но спектакль произвел обратное впечатление. Начался он с того, что на сцену выполз Тунягин в наряде короля. Он уселся на стул посреди сцены, и, достав из кармана сосиску, принялся жевать ее, матерясь при этом. Потом «король» танцевал дикий танец с актером, переодетым в костюм быка, рвал на куски географическую карту, разбрасывая клочки по сцене. Эта вакханалия произвела на Лугового тяжелое впечатление. Образ друга, с которым была отыграна не одна сотня спектаклей, так не вязался с этим отталкивающим действом, что актер покинул зал, не дождавшись даже окончания первого акта. В смятении он забыл, что пришел встретиться с Тунягиным, и не заметил девочку-корреспондентку, узнавшую его и подбежавшую с диктофоном, чтобы спросить его мнение о представлении. Тем более Василий Федорович удивился, когда услышал через несколько дней по телевидению восторженный отзыв о постановке... IV Лугового ресторан поразил. Конечно, ему случалось посещать подобные заведения, но это было очень давно и как-то мимолетом. Сейчас же все тут удивляло его. Обстановка была напоказ, кричаще великолепна. На столах покоились массивные супницы, стены были увешены экзотическими картинами, повсюду стояли мраморные статуи. На Василия Федоровича вся эта роскошь произвела угнетающее впечатление. Он почувствовал себя неловко и потерянно как небогатый человек, по ошибке зашедший в ювелирный магазин и тут же обступленный продавцами, наперебой предлагающими драгоценности по запредельным ценам. Актер вдруг вспомнил о своих стоптанных ботинках, потертом пальто и видавшей виды рубашке и это еще больше подавило его. Внезапно Василию Федоровичу показалось, что все вокруг смотрят только на него и обсуждают недостатки его одежды. Когда они оказались за столиком, Луговой уже был так растерян, что не сразу сообразил принять от официантки меню. Вместе с тем, он обратил внимание на то, как держится Тунягин, как непринужденно общается с официанткой и делает заказ как завсегдатай, не заглядывая в прейскурант. Актеру показалось в случайно пойманном взгляде девушки какое-то полускрытое, очень обидное пренебрежение, а вот Тунягина, решил он, она узнала сразу и даже несколько раз ему улыбнулась. Только сейчас заметил Луговой, что Тунягин одет гораздо лучше, чем он. Хотя Василий Федорович мало разбирался в моде, ему бросилось в глаза как ладно и добротно сшит костюм его друга, какие у него удобные лакированные ботинки. Тунягин заметил и правильно понял растерянность Лугового и стал вести себя развязно, почти покровительственно. — Как дела в театре? Как трудовые успехи? — спросил Тунягин, удобно устроившись в кресле. —Света-костюмерша до сих пор работает? — Да, Света все работает. Успехи... Ну вот Гоголя недавно поставили...— Луговой замолчал. На несколько мгновений повисла пауза. И чтобы заполнить ее, актер вдруг ни с того ни с сего быстро добавил: У Сережи, ну помнишь, который к нам с Таганки пришел, когда ты еще работал? Вот у него дочь родилась. Маленькая девчонка такая. —Луговой замялся. Он пытался расслабиться, заговорить о том, что, как ему казалось, может заинтересовать Тунягина. Но не мог. Василий Федорович чувствовал все большую неловкость в обществе Михаила, ему казалось, что все события его жизни в глазах Тунягина бледны и неинтересны. «Ну вот и встретились. Эх, что же это? Как он изменился! — думал Луговой. — А ведь сколько вместе работали, я считал, насквозь его знаю. А сейчас — совсем другой человек! Помнит ли о наших шалостях, как режиссеру в шляпу чернил налили, как ездили рыбачить в Химки? Вряд ли... Эх, память! Да что ему это? Небось, сейчас у него совсем другая жизнь и интересы иные. Это мне только те воспоминания дороги, а он уже вырос из них, как дети из старой одежки. Совсем я стариком становлюсь... Закостенел, замерз». Луговой хотел заговорить о театре и расспросить Тунягина о его творческой карьере, но сразу осекся, вспомнив тот единственный спектакль Михаила, на котором побывал. Актер тут же решил, что Тунягин стесняется своей работы, как чего-то позорного и побоялся смутить его расспросами. Василий Федорович никак не мог решить, как ему вести себя с этим человеком, который теперь казался ему сухим и далеким. Луговой впервые ощутил свою финансовую несостоятельность и это больно кольнуло его. Все вокруг ему казалось ненужным и лишним, даже мысли в голове были как будто не свои, чужие. То он вспоминал о том, что повесил свое пальто на вешалке рядом с пальто Тунягина и тот наверняка заметит, что воротник у него вытерся, когда будет одеваться. То вдруг начинал подсчитывать в уме, хватит ли у него денег, чтобы расплатиться по счету, а затем сбивался и бросал... По быстрым взглядам Лугового, которые тот кидал на него через стол, по его расхлестанной торопливой речи Тунягин понял, что Василий Федорович чувствует себя не в своей тарелке и если так продолжится дальше, то, он, не ровен час, просто не выдержит и уйдет. Поэтому он подсел к столу, и, навалившись на него локтями, вдруг дружески спросил: — Вася, а как у тебя со здоровьем-то? Знаю, с сердцем у тебя плохо было, оно-то как? Не побаливает? Лечишься? — Сердце-то? Да все по старому... Лечусь, конечно лечусь, но пока корвалолом только. Что посерьезнее принимать не могу, работа ведь, к врачу не вырвешься, а на свой страх что-то пить я боюсь... Луговой почувствовал облегчение. Как это всегда бывает, разговор об обычных, человеческих проблемах сблизил его с Тунягиным. Василий Федорович даже внутренне упрекнул себя за ту неловкость, которая вначале возникла между ними. За разговорами прошло три часа, на улице уже зажглись фонари и надо было расходиться по домам. Когда официантка принесла счет, Тунягин достал из кожаного портмоне кредитку и протянув ее девушке, произнес: «За двоих». Луговой хотел было протестовать, но вдруг представил, как полезет в карман за своим потрепанным бумажником, как будет под насмешливым взглядом этой девочки доставать оттуда деньги... Это отрезвило его и он снова сник. Выйдя из кафе, друзья медленно побрели по аллее. — Слушай, Василий! — заговорил вдруг Тунягин. — Ты, наверное, знаешь, что я сейчас в «Орионе» играю. Там есть и для тебя халтурка. Денег заработаешь, немного поправишь дела. Я же знаю, жалование у тебя небольшое. Ну, я не тороплю, в общем, ты подумай! Если что, звони мне в любое время на домашний. И пожав Луговому руку, он ушел. Эта встреча оставила у Василия Федоровича такое гнетущее впечатление, что он старался как можно реже думать о ней. Однако вскоре актеру пришлось вспомнить о предложении Тунягина. Случилось так, что дела театра имени Грибоедова пошли совсем плохо. Жалование актерам сначала задерживали, а потом и вовсе перестали платить. В здании за долги попеременно выключали то воду, то свет, а то и все сразу. Одно время была надежда на помощь московского комитета по культуре и его руководителя Виталия Громакова, но и она рухнула после того, как этот чиновник побывал в театре. В честь гостя было решено устроить представление и банкет. На спектакле Громаков едва ли не зевал, не проявляя к происходящему на сцене почти никакого интереса. Чувствовалось, что он бы рад уехать из этого скучного, старого театра, пропахшего плесенью, но оставался из приличия. На банкете чиновник выпил рюмку водки и откланялся. Говорили потом, что в обмен на помощь Громаков предлагал директору театра сдать часть площадей под развлекательный центр, но ему было отказано. Впоследствии о приезде чиновника почти не говорили, по негласному закону обсуждать его визит считалось дурным тоном. Вскоре у Лугового закончились сбережения и он набрал номер Тунягина. .............................................................. 1 2 3
«Два актера» — «Справедливость» —
«Пропавшая мысль» — «В дороге» —
«Утро в Москве»
Сатирические рассказы |
