ДВА АКТЕРА 1 2 3 VIII Луговой все чаще бывал в обществе. Теперь он знал насколько важно для успеха пьесы появляться на публике, давать интервью, словом «светиться», как выражался один его знакомый критик. Первое впечатление об «элите» было таким сюрреалистичным и миражным, что казалось не своим, не настоящим. Василий Федорович с удивлением и даже подтрунивая над самим собой заново наблюдал за обществом. С многими людьми он успел познакомиться и они вовсе не показались ему такими ужасными и отвратительными, как в первый раз. На одном из приемов Луговой обратил внимание на человека, которого окрестил некогда Молчалиным. А тот увидев, что актер смотрит на него, подошел и представился: — Виталий Архипов. А вы, надо думать, Луговой? Василий Федорович? Они познакомились. Выяснилось, что Архипов — известный художник-модернист, украсивший своим творчеством почти все крупные московские рестораны. В начале девяностых он в возрасте тридцати лет оставил работу в научном институте и начал заниматься живописью. Но академическое искусство показалось ему скучным, да к тому же он, как сам признавался «не имел должной школы», поэтому бросив писать пейзажи, которые все равно не приносили денег, переключился на сюрреализм. К тому времени этот жанр стал в Москве модным и едва образовавшиеся капиталисты скупали все подряд сюрреалистические полотна. Модернистов было тогда не очень много, а те что были не научились еще ставить свое искусство на коммерческие рельсы и Архипов был одним из тех немногих, у кого это получилось. Через десять лет он уже обладал репутацией известного художника и, как писала критика, «короля экспрессии». Луговому Архипов понравился. Василий Федорович заметил, что он хорошо знает московскую жизнь. Художник был в курсе всех сплетен и пересудов, ходивших внутри «бомонда» и часто удивлял Лугового меткостью, колкостью, а иногда и некоторой циничностью своих суждений. «Вон видите высокую блондинку? — говорил Архипов Луговому, показывая на красивую женщину. — Это любовница Короктина, владельца сети пластических клиник. Грудь у нее, думаете, настоящая? Как бы не так! Правда говорят, что теперь у нее шашни с другим — Вадимом Текменевым, начальником визового департамента МИДа. Кстати, вот и он. Видите того мопса в черной рубашке? — указал художник на невысокого лысого человечка, — Нужный мужик. Если срочно загранпаспорт нужен, то это к нему». Архипов и Луговой часто гуляли вместе по Москве. Художник прекрасно знал где можно вкусно пообедать, в какой парикмахерской лучше стригут и в какой мастерской надо заказывать мебель и обо всем этом он пространно и долго рассказывал актеру. Во время одной из таких прогулок Луговой остановился возле метро, чтобы подать милостыню пожилой нищенке со шрамом через все лицо. «Что вы делаете!— одернул его Архипов. — Вы что, прессу не читаете? Да эти попрошайки за вечер десятки тысяч собирают!» Актер убрал бумажник в карман. В частых беседах со своим новым приятелем Василий Федорович с удивлением узнавал о новой для него, непривычной трактовке тех нравственных аксиом, которые укоренились в его сознании еще в юности и которые он ни разу не подвергал сомнению. Архипов же жонглировал ими как клоун яблоками. Однажды Луговой рассказал художнику о том, как непросто давались ему первые роли в «Орионе» и о своих сомнениях насчет них. — Как мне играть эту чушь, если там и грамма мысли нет? — спросил он. — Василий Федорович, да вы консерватор, — напал на него Архипов. — Послушайте себя, вы отвергаете искусство только от того, что не понимаете его, разве это не консерватизм? Вы пьесу на стилистические ошибки раскладываете, а надо уметь ее прочувствовать сердцем да найти в ней близкую вам ноту. Это же вам не реализм, где все по полочкам было расставлено. — Ах, Виталий Иванович, вы мне сейчас еще скажете, что реализм уступает этому вашему постмодернизму! — возмутился Луговой — Уступает несомненно. Если хотите знать, реализм уже в прошлом, а мы с вами лицом к лицу с искусством нового порядка, у него генезис другой и методы иные. Ведь как раньше рождались новые течения в искусстве? Всегда они возникали на перегибе, на сломе, так сказать, исторического развития. Романтизм родился под влиянием французской революции, а реализм появился (в России по меньшей мере) в эпоху декабризма. И всегда эти течения призывали к чему-то народные массы, аппелировали к общему сознанию, к чувствам толпы, так сказать. А ведь разве может быть объективно что-то, существующее в эпоху больших потрясений? Нет, конечно нет! Это тоже самое, что утверждать, будто пьяный разумнее трезвого. А постмодернизм появился в результате поступательного общественного развития, а потому он куда объективнее и прогрессивнее всех предыдущих течений. — Да как же можно тут говорить о прогрессе, если все, что создается модернистами не поддается логичному объяснению и восприятию? — удивился Василий Федорович. — Так и технический прогресс, если вы вспомните, не всегда был понят человечеством. Вы сейчас рассуждаете как какой-нибудь сельский священник, который в середине позапрошлого века читал анафему проходящим поездам. — усмехнулся Архипов. Разумеется, искусство модернистов не может быть воспринято всеми однозначно, оно индивидуально и у каждого вызовет свои, особенные впечатления и ощущения. Также как один человек видит в капле воды облако, а другой — трактор. Но при этом и влияние постмодернизма на человеческое сознание выше, чем у всех устаревших жанров искусства, так же как специальное всегда полнее и глубже, чем общее. Новое искусство не говорит общепонятными фразами, оно призвано задеть в вашем сердце ту струну, сыграть тот аккорд, которые растрогает именно вас. Оно прогрессивно. И отчасти в том его прогрессивность, что оно аппелирует к скрытым возможностям человеческого разума, к тем областям, которые может быть и наукой до конца не изучены. Луговой еще не раз мысленно возвращался к этому разговору. Мысли, высказанные Архиповым вызвали у него долгие раздумья. Несомненно еще несколько месяцев назад он с негодованием сразу же отверг бы их, но теперь, после того, как ему так безапелляционно поставили на вид его косность, актер пообещал себе не отказываться ни от каких идей, предварительно их не взвесив. В Василии Федоровиче словно бы поселились два разных человека, которые постоянно спорили друг с другом. — Как же так — кому-то понятно, а кому-то нет, — думал Василий Федорович. — Да ведь это прямая дорожка к делению искусства на элитарное и популярное! А разве может быть искусство достоянием не всех, а небольшой кучки людей? — А почему же и нет? — отвечал он сам себе. — Ведь есть же музыка, которая сложна к пониманию, но у посвященных вызывает бурю эмоций? Скрябина без специальной подготовки слушать сложно, но ведь у него есть масса поклонников и он известен как великий композитор... В Луговом не нашлось сильного внутреннего стержня, который укрепил бы его на той или иной позиции. Все сомнения актера по поводу того, что говорил Архипов были какими-то бытовыми и почти невесомыми в его собственных глазах. Так, ему пришло на ум, что, пожалуй, модернизм может быть ширмой для недобросовестных жуликов, которые прикрывали бы свою бесталанность этим искусством и строили бы из себя великих гениев, пользуясь тем, что их трудно разоблачить. Но актер сразу устыдился этой мысли, такой она показалась ему приземленной и жалкой. Неделей позже после разговора с Архиповым актер просматривал критику на «Пушкиниаду», и обратил внимание, что пьесу почти везде называют модернистской и сюрреалистичной. Для Лугового мысль эта стала не новой, но как будто заново, по второму кругу пережитой и осмысленной. К «Пушкиниаде» он прикипел душой и его ошеломило то, что она сочетала в себе много того, что он ранее категорически отвергал. Василий Федорович почему-то обрадовался этому открытию и думал о нем с непонятной даже для самого себя гордостью. IX О своей прежней жизни Луговой думал редко, она почти забылась, захлебнувшись новыми ощущениями и переживаниями, а те воспоминания которые и появлялись на поверхности его памяти были будничными и серыми. Новый успех был таким ярким и восхитительным, что затмил собой все прошлые творческие удачи. Впрочем, иногда Грибоедовский театр напоминал о себе. Василия Федоровича время от времени приглашали на театральные капустники, юбилеи и другие торжества, и он приходил, правда скорее по привычке. Луговой теперь не чувствовал себя частью этого коллектива. Хотя он знал всех актеров труппы, но с момента его ухода из театра, в их жизни многое изменилось. У одного родился ребенок, другой переехал на новую квартиру, у третьей умерла мать. Луговой терялся в разговоре с ними: он начинал как-то неловко и неискренне поздравлять собеседника или, напротив, сочувствовать ему и в эти моменты ему было до боли, до жжения в груди неудобно. Так было и когда в декабре Лугового позвали на день рождения актрисы Паничкиной. Он сказал свой тост и теперь сидел на уголке стола, стараясь не поднимать глаз и ожидая окончания праздника. И тут до актера донесся разговор, заставивший его вздрогнуть: — А Тарасова поправилась, вы не знаете? — спросил кто-то гримера Ситникова, сидевшего совсем рядом с Луговым. — Да, теперь у нее все хорошо с почками. Правда врачи запретили ей много двигаться и она почти не выходит. Все больше дома, перед телевизором, — ответил тот. — А может быть ей помощь нужна какая-нибудь? — Да нет, сейчас уже не нужна. Мы с Натальей Леонидовной, нашим бухгалтером, часто ее посещаем. Вот вчера только были, занесли ей огурчиков маринованных несколько банок, кое-какие лекарства... С соседями ей повезло, они ей и по дому помогают и с деньгами даже. Луговой на секунду замер. Он знал, что Мария Ильинична дружила почти со всем театром, но для него было неожиданным, что ее так спокойно при нем обсуждают. Актер на секунду испугался, что его спросят сейчас о Марии Ильиничне, а он не будет знать что отвечать. К страху этому прибавилась и внезапно возникшей тревога за Тарасову. Он подумал, что возможно прямо сейчас она чувствует себя плохо и нуждается в помощи. Что-то всколыхнулось в Луговом, взорвалось целым фейерверком накатывающих друг на друга обрывочных образов, произвольно возникающих из памяти. Волна эта переполнила чувства актера, ему стало не по себе и он, наспех извинившись, накинул пальто и вышел на улицу. Луговой забыл застегнуться, но не замечал резкого декабрьского ветра, дующего ему прямо в лицо. «Пойти к ней? Но что я скажу? — спрашивал себя в горячке Василий Федорович. — Я ведь пропал надолго, не звонил ей... Да боже! А ведь хуже будет, если не пойти! Как тогда? Со мной? Со мной что будет? Как дальше? И почему же она сама мне не позвонила? Я бы мог... Но как же случилось, что она обо мне не вспомнила?» Луговой вдруг остановился посреди улицы. Все стало ясно и понятно ему, но знание это было страшным и тяжелым и он пошел от него, ускоряя шаг и не разбирая дороги. Актер споткнулся, упал прямо в снег, в мгновение мысли его снова смешались в клубок и он уже не мог уследить за их ходом и логикой. Не отряхиваясь, он встал и пошел дальше. Луговой брел между рядами однообразных коробок-домов, сворачивая без разбора, в один переулок за другим. Наступил вечер и город утонул в море неонового света. Незаметно для себя он очутился перед станцией метро, где был неделей раньше вместе с Архиповым и вновь увидел ту самую нищенку со шрамом, которой когда-то отказал в милостыне. Повинуясь внезапному порыву, Луговой подошел к ней. Он взял ее за плечи и начал расспрашивать, удивившись тому, что его голос стал хриплым и надрывным: «Откуда ты, мать? Как здесь оказалась?» Нищенка начала быстро и жалостливо рассказывать, но Луговой, погруженный в себя, почти не разбирал того, что она говорила, улавливая лишь обрывки фраз. «Приехала к невестке, а она говорит мне: «Езжай обратно, старуха, кормить тебя нечем». А я разве ем много? Да и не корми меня, дай только с внуками видеться», — услышал актер. И инстинктивно спросил: — Что же ты, мать, не вернешься домой? — А вдруг назад позовут, как же я тогда? Из Петрозаводска ведь далеко ехать, никакой пенсии не хватит. Вот и живу на вокзале. А ведь позовет она меня. Обязательно позовет, ведь после смерти Витеньки одна с детьми не управится. Известно. Без бабки-то нельзя. Без бабки какое воспитание? — ответила нищенка. Луговой достал из кармана монету, дал нищенке и пошел дальше. Актер ходил по Москве еще несколько часов и неожиданно для себя вновь оказался возле Грибоедовского театра. Издавна знакомое здание в желто-фиолетовом свете ночных фонарей показалось чужим и даже страшным. Вдруг Луговой заметил вдали знакомую женскую фигуру в сером пальто, медленно идущую по аллее. Это была Тарасова. Он сделал к ней несколько шагов и вдруг его остановили: — Василий Федорович! Можно вас попросить? Дайте автограф, пожалуйста, — услышал актер. — И мне тоже! — добавил другой голос. Луговой обернулся и увидел двух молодых людей. Один из них протягивал Василию Федоровичу карандаш и бумагу: «Напишите «С уважением, Кораблеву Василию». Луговой машинально начал выводить буквы на протянутом листе. Но они получались корявыми и бесформенными. Тем временем женская фигура почти уже исчезла, превратившись в точку, незаметную на черном ночном горизонте. Карандаш выпал из руки Лугового. — Мария Ильинична! — сипло крикнул актер, перестав замечать окружающих. — Мария Ильинична! Подождите же! Тарасова не услышала. Луговому вдруг захотелось догнать ее, ему показалось, что он обязательно должен сделать это, что от этого зависит неописуемо многое, даже не жизнь, а нечто большее. Он сделал шаг к ней, потом другой, и вдруг услышал страшный, чудовищный хруст, как будто земля разверзлась под его ногами. Он посмотрел вниз, но к своему удивлению увидел, что всего лишь наступил на карандаш. Внезапно все вокруг изменилось как по мановению волшебной палочки. Деревья выросли до небес и окружили актера плотной душной стеной. Они подступали все ближе и ближе, протягивали к нему свои голые ветки, похожие на костлявые руки... Воздух стал тяжелым и жарким как раскаленный свинец. Наконец наступила пустота. Очнулся Луговой в больничной палате. Он был так слаб, что боялся открыть глаза, чтобы снова не провалиться в забытье. Сквозь сизый туман до него донеслись голоса: — Доктор, а он скоро поправится? Он так нам под ноги упал, что мы даже подумали, что умер не дай бог! — Да нет, ничего страшного не будет. Молодцы, ребятки, что сразу скорую вызвали, а то неизвестно чем бы закончилось — у него сильное переохлаждение. На улице-то мороз, а он в расстегнутом пальто... Сейчас уже волноваться не о чем — кризис позади. X Журнал «Светская жизнь», март 20... года. «Святая вечеря в Пасху». Как выясняется среди нашего бомонда немало верующих и набожных людей. На прошедшую святую Пасху В...ский монастырь принимал почетных гостей. Среди них были замечены такие известные личности, как шоумен Андрей Костров с супругой Еленой, бизнесмен Виталий Луковицкий с другом Антоном, а также певица Наталья Елсукова со своим мужем стриптизером Гераклом. На фоне других публичных людей выделялась владелица серии бутиков
«Q&Y» Александра Викторова. Ее было невозможно не заметить в белоснежном кружевном платке, сотканном на заказ в мастерской Юбера Живанши специально для этого случая. Гостей встретил лично настоятель монастыря отец Кирилл. Он проводил их в трапезную, где накрыли роскошный ужин с вином, которое, кстати, готовят здесь же, в монастыре из специальных сортов винограда, привозимого из Греции. Праздничная служба, во время которой для обеспечения безопасности именитых визитеров монастырь закрыли для других посетителей, прошла очень хорошо. Вот что рассказал известный актер театра Василий Луговой, прибывший на торжество вместе с подругой — 23-летней фотомоделью и дизайнером Еленой Джойс: — Признаюсь честно, я раньше был не очень религиозным человеком, но когда началась служба, я растрогался до слез. Мне было так легко и свободно, словно на меня снизошла какая-то благодать. Наверное, это знак к тому, что что-то в своей жизни я делаю правильно... В жизни каждого человека есть своя дорога к Богу и мне кажется, что я нашел свою тропку. Лугового понять можно — дух святости ощущается в В...ской обители повсюду, недаром она пользуется славой духовного центра России. Сюда, как известно, на исповедь приезжает сам президент. 1 2 3
«Два актера» — «Справедливость» —
«Пропавшая мысль» — «В дороге» —
«Утро в Москве»
Сатирические рассказы |
