ДВА АКТЕРА 1 2 3 V — Топайте, топайте, топайте! Теперь на землю! Раз! Встали! Снова топаем, топаем, топаем. В ружье! Да в такт, в такт! Зрелищней! А теперь все поворачиваемся, одновременно, — кричал режиссер на репетиции. Двадцать запыленных, потных актера в переодетых красноармейцами ритмично двигались по сцене. Падали на пол, вскакивали, снова падали и так раз за разом. Шла репетиция спектакля «Пчелы и овцы», где Луговой играл одну из главных ролей. Представление в его глазах было серией ритмичных гимнастических упражнений, исполнявшихся под постоянные смены декораций. Василий Федорович появлялся на сцене лишь дважды: для того, чтобы произнести длинный и бессмысленный на его взгляд монолог о вреде курения, и в конце спектакля высовывался из люка в потолке в поварском колпаке и с дымящейся сигарой во рту, осматривал происходящее на сцене, а затем исчезал опять. Луговой работал в новом театре уже вторую неделю, но привыкал с трудом. «Орион» специализировался на постановке современных пьес и все они были очень непохожи на те, в которых привык играть Василий Федорович. Актер почти не работал над ролью, потому что не понимал ни замысла автора, ни цели режиссера. Ему казалось, что каким бы тоном он не произнес свою роль — все годилось. И самое главное — он не улавливал в этом спектакле той глубинной пульсирующей как вена силы, которая выделяет по настоящему талантливое произведение. В глубине души актер пытался убедить себя, что спектакле есть какой-то далекий, скрытый смысл, но всегда ловил себя на мысли, что сам в это не верит. Обстановка в театре была непривычна Луговому. Все здесь было не своим, не русским. Обращение между актерами было на западный манер холодным и ни к чему не обязывающим, лишенным той насыщенной традициями теплоты, к которой привык Василий Федорович. Режиссер Батюшкевич, напоминающий менеджера в супермаркете, также раздражал Лугового. Его распоряжения казались глупыми и немотивированными, особенно же актера возмущала его излишне официальная манера обращения, и то, как тот на американский манер называл его просто по имени — Василий. В довершение всего не нравилась Василию Федоровичу и публика. Зритель в его театре мало чем отличался от того, что приходил на спектакли двадцать и тридцать лет назад — обычно это были степенные люди пожилые или среднего возраста. А в «Орионе» Луговой впервые столкнулся с публикой нового типа. Большинство зрителей были молодыми — чаще всего не старше тридцати лет. Луговому казалось, что они приходят в театр только ради развлечения. Он подметил даже, что зрители будто нарочно отыскивают комические места в игре актеров и смеются, даже если это не всегда к месту. Это открытие повергло Василия Федоровича в замешательство: «Зачем же здесь эти люди? Явно же им не нужен тот театр, который я знаю — рассуждал он. — Жест для них заменяет чувство, а зрелищность — искусство. И сам театр для них не мастерская разума, а балаган... Развлечение. А вышел за порог — в урну билет и забыл сразу что смотрел. А если и оставляют, то чтобы потом хвастаться — был, мол, на модном спектакле. А что на душе с этого спектакля? Ничего! Соскользнуло, прошло мимо и не заметил. Да может и правильно что мимо... Такое если на душе залежится, то только у человека испорченного или глупого... А в наши-то дни билет в театр годами хранили... Эх...» Размышления эти захватывали и обволакивали его, каждый раз оставляя в состоянии мрачной неясной тоски. Но были и другие мысли: «Может быть я отстал совсем от жизни, одичал? Ведь и поколение это другое и жизнь изменилась. А я бурчу, как старик. Чего же удивляться, что они иначе видят сцену, чем мы сорок лет назад? Может быть для них он по своему не менее значит чем для нас? Я ведь и пьесы эти не понимаю, а они ведь видят что-то в них, не даром же сюда приходят. Может быть у них и оценка своя и требования иные. В конце концов не устарела ли в их глазах классика? Мы ведь им про вишневый сад рассказываем и про Дядю Ваню, а где они сады видели между нынешних небоскребов? Вот и не понимают они этого, да разве ж это странно? В конце концов не только же мода их сюда влечет? Наверное ведь что-то и уносят с собой». Луговой был уже пожилым человеком и как многим старикам, ему легко давалась мысль о собственной отсталости от жизни. Это утешало его на время, но после сомнения возвращались и все повторялось опять, по новому кругу. Однажды на представление пришла Мария Ильинична. Луговой сразу привычным взглядом выделил ее среди зрителей и в этот день он смущался еще больше, чем обычно. Он пытался сосредоточиться на игре, но роль не требовала обычного нервного напряжения и он никак не мог заставить себя думать о ней все время. Актер почувствовал себя беспомощно и неловко, как человек, оказавшийся голым посреди толпы. Василий Федорович остро как никогда осознал, как нелеп он — седой, с всклокоченными волосами, в этом костюме, напоминающем клоунский наряд. Больно актеру стало оттого, что ему — такому опытному, изъезженному жизнью человеку нечего сказать залу. И хуже всего было то, что он и не хочет ничем делится с этими чужими и далекими людьми. Весь спектакль Луговой думал о предстоящем разговоре с Тарасовой. Он хотел ей сказать про свою нужду, про Тунягина и про то, что было с ним в последний месяц. Но это оказалось ненужным. Мария Ильинична все поняла. Она, как обычно, взяла Лугового под руку и, переведя разговор на какую-то обыденную тему, за все время не обмолвилась о спектакле ни единым словом. Отдушиной для Василия Федоровича был его родной театр. Туда Луговой возвращался как блудный сын в отчий дом. На каком-то подсознательном, инстинктивном уровне ему казалось, что он если не продает, то одалживает за деньги свой талант, играя в «Пчелах и овцах» и был уверен, что будет непременно за это наказан. Поэтому он с усердием и почти остервенением репетировал в настоящих пьесах, всякий раз внутренне волнуясь и каждый раз по-новому с облегчением убеждаясь, что его дарование не пропало. VI Пьеса «Пчелы и овцы» стала популярна. Василий Федорович с удивлением читал статьи, в которых спектакль называли «интеллектуальным» и «заставляющим думать», а его собственную игру — «тонкой и прочувствованной». Один из таких репортажей вышел под заголовком «Луговой возвращается на сцену» и актер не на шутку обиделся. Он написал в редакцию гневное письмо, где отмечал, что и не уходил из искусства. Ответа не последовало. Актер никак не мог понять почему его заслуги на классической сцене оставались незамеченными, а игра в этом «халтурном», как он называл его про себя, спектакле вдруг получила такой громкий отклик. Часто он смотрел на обычные, постные лица зрителей, казавшиеся ему невдумчивыми и серыми, и дивился тому, что из этого зала к нему пришел успех. У актера часто стали брать интервью. Обескураженный и даже несколько раздраженный таким вниманием, он пытался сначала говорить то, что действительно думает о спектакле, но перестал, когда понял, что его слова принимают в лучшем случае за шутку, в худшем же списывают на эксцентричность. Василий Федорович рад был бы отказаться от общения с прессой, но контракт обязывал его к этому, и, махнув на все рукой, он стал выражаться односложными, ничего не говорящими фразами. Это превратилось в привычку, и его интервью стали похожи друг на друга. Став известным, Луговой часто получал приглашения на званые вечера. На один из таких приемов он однажды решил сходить. Вторая годовщина модного журнала «Груff» проходила по всем канонам «светской» жизни. В здании арт-галереи «Актер» в центре Москвы собралась почти вся модная «тусовка». Тут были успешные бизнесмены, чиновники, артисты — словом все те, кого в глянцевых журналах называют «высшим светом». На входе каждого гостя, пришедшего без дамы, встречала девушка. Спутница Лугового сразу подхватила его под руку и повела за собой, представляя гостям. Василий Федорович шел по залу, удивляясь и поражаясь собравшемуся обществу. «Это вот известный дизайнер Петр Вавилов, — говорила девушка, показывая на высокого мужчину в коротких, едва доходящих до колен брюках и рубашке с обрезанными рукавами, из которых как вилы торчали руки. — А вот это телеведущая Анна Кирносова с мужем», — сказала она, представляя Луговому грузную женщину бальзаковского возраста в широкополой шляпе в сопровождении молодого человека лет двадцати. — С мужем? — удивился актер. — Но ведь он же ее младше вдвое! — А вы не знали? Ну вы даете! Сейчас ведь в моде такие браки. — улыбнулась девушка. — Через год она его бросит, зато ему такая реклама! Луговой застыл на месте от удивления и, заметив это, девушка добавила: «Так вы первый раз здесь? Расслабьтесь! У нас же свобода выбора — тут каждый человек — особенный, каждый живет по своим законам. Можешь быть кем хочешь и делать что хочешь, нет ни правил, ни ограничений!» Луговой с трудом воспринимал и впитывал в себя увиденное, так оно было необычно для него. Он был романтиком-гуманистом, как многие творческие люди. Длительное соприкосновение с прекрасным укоренило в нем веру в вечное добро, которое при любых обстоятельствах одерживает победу над злом. Самое же зло, разврат и все, что с ними связывалось в общем понимании было для Лугового чем-то воображаемым и даже смешным в своей отвлеченной нереальности, как картонный дьявол, поставленный у входа в кинотеатр для рекламы фильма ужасов. Он верил, что едва ли не все грехи, совершаемые в мире являются следствием роковых обстоятельств, ошибок или недоразумений и считал ошибкой утверждение, что в людских пороках проявляется человеческая натура. Да и сама порочность была по его мнению чем-то аномальным и болезненным, не развивающейся внутри личности, а врожденной, как физическое уродство. «Известно, что аморальность в первую очередь проявляется в преступлениях. — рассуждал Василий Федорович. — Но ведь ни один нормальный человек, если он не болен психически, никогда осознанно не причинит зла другому. Более того, если это по вине обстоятельств случилось, и здоровый человек осознает, что совершил злодеяние, а затем прочувствует свою вину, то вряд ли он останется в здравом рассудке. Или по меньшей мере не получит такую травму, которая обезобразит его последующую жизнь». Сейчас же Луговой чувствовал себя так, будто внезапный порыв ветра распахнул перед ним окно и ворвавшаяся в зал зимняя стужа пробрала его до самых костей, заставив дрожать от озноба все тело. В собравшихся он узнавал театральных интриганов и злодеев, которых играл на сцене много лет, над которыми потешался сам и заставлял смеяться своих зрителей. Слева от себя он видел человека в генеральской форме, напомнившего ему Скалозуба, а справа — женщину в роскошном платье, обмахивающуюся веером, в которой узнал Простакову. Все здесь было неправильно. Луговой прошел мимо человека, который демонстрировал знакомым дорогой портсигар. «Корпус из золота, а вот эти вот маленькие камушки внутри — это аметист. Очень дорогой камень», — услышал актер. Другой раздавал визитки в виде леопардов, сунул он такую и Василию Федоровичу. Третий — пожилой человек в строгом костюме дергал за собой молоденькую девушку, почти школьницу, которая явно чувствовала себя тут лишней. А он показывал ее, представляя громко:«Это моя Лена», делая ударение на «моя». Лугового удивил язык, на котором общались окружающие его люди. На миг ему показалось, что в зале собрались иностранцы. — У этого сингла много креативной энергии, и при грамотном промоушене можно будет добиться его ротации на радио, — услышал он слова молодой девушки слева от себя. — Да, неплохой саунд, — ответила ее собеседница. Луговой улыбнулся. Ему вспомнилась забавная история, происшедшая много лет назад на гастролях в Болгарии. Афиша с анонсом спектакля вызывала почему-то у прохожих такой смех, что ее пришлось снять. Долго было не ясно в чем дело, однако позже оказалось, что фамилия одного из актеров созвучна грубому болгарскому ругательству... Переполненный новыми мыслями и ощущениями, Луговой отошел в угол комнаты, чтобы переварить в своем мозгу увиденное. Задумавшись, он рассеянно наблюдал за юношей, стоявшим недалеко от него. Тот был покрыт татуировками в виде змей. И когда он двигался, казалось, что рептилии шевелятся. Из головы его торчали металлические шипы. Василию Федоровичу, пытавшемуся найти объяснение и оправдание всему увиденному в этом зале, вдруг вспомнились слова девушки: «Каждый особенный, каждый живет по своим законам». «Но если каждый может стать тем, кем хочет, то почему все эти люди... почему вот он (Луговой мысленно указал на татуированного) стал именно таким?.. Ведь свобода предполагает развитие, стремление к совершенству, — думал он. Мог же он стать летчиком или пожарным... — Луговой остановился. И тут другая мысль тронула его: «А может быть он и стремится, но только по-своему, по особенному? Только ли красота совершенна? Говорят же об эстетике уродства — так может быть и оно внешне отталкивающее, прекрасно по-своему в своей высшей экзальтированной, а значит совершенной степени? В конце концов известно ведь, что количество переходит в качество... Наверное возраст всему виной и я ни прогресса не заметил, ни переоценки ценностей, что идет с ним рука об руку... Потому может быть, мне так много и непонятно в этой новой жизни. Так стоит ли безоглядно осуждать и отвергать то, что нельзя сразу осмыслить? В конце концов невозможно же, чтобы я был тут одним праведником, а все они — бесами? Такого ведь не бывает, что один в строю идет в ногу ...» Все эти размышления были такими новыми и необычными, что их трудно было выстроить в один ряд и расставить по полкам. Вместо этого они сами закрутили Лугового водоворотом, кидали из одной крайности в другую, мешая сосредоточиться. Актер растерялся, мысленно запнулся и тут заметил, что стоит один посреди зала, рассматривая человека в татуировках. Тот улыбнулся и показал раздвоенный как у змеи язык. VII После успеха «Пчел и овец» Василию Федоровичу предложили в «Орионе» еще несколько ролей и он согласился. Он все больше времени проводил в новом театре, его жизнь сосредоточилась там. Актер давал в «Орионе» интервью, встречался с поклонниками, у него появилось в этом театре много новых друзей. Хотя полностью влиться в новую жизнь он не мог, но уже не отвергал ее, принимая как данность. Гонорары Василия Федоровича росли. И деньги дали ему необычное чувство независимости. Он долго ограничивал себя во всем, а теперь, когда у него появились средства, вознаграждал себя за долгие годы нужды. Начал окружать себя удобствами — сделал ремонт в квартире, поменял бытовую технику на современную. Научившись ей пользоваться, Василий Федорович теперь не представлял как мог раньше обходиться без нее. Луговой начал коллекционировать картины и это превратилось в настоящее увлечение. Иногда дни на пролет проводил он в галереях, выбирая полотна для своего собрания. В окружении новых вещей Луговой и себя почувствовал по-новому. Ему казалось, что перед ним открылись ранее неведомые горизонты, началась другая жизнь, в которой он бесконечно свободен и может делать все, что ему захочется. Однажды художественный руководитель «Ориона» Всеславский вызвал его к себе в кабинет. — Василий, тут к тебе есть дело! Мы планируем ставить пьесу по Пушкину. Хочешь принять участие? Ты ведь всю классику переиграл, да? — Было дело. А что за пьеса? — На вот сценарий. Изучи хорошенько, а потом скажи, что думаешь. Полученный сценарий Луговой перечитал несколько раз. Он вызвал у актера смешанные чувства. Спектакль назывался «Пушкиниада и Ко» и представлял собой предельно вольную трактовку пушкинских произведений: в нем были перемешаны сюжеты «Дубровского», «Капитанской дочки», «Барышни-крестьянки» и «Евгения Онегина». Василию Федоровичу представлялось диким, что Троекуров ухаживает за Татьяной Лариной, а Дубровский играет в шахматы с Онегиным. Но подумав, он согласился участвовать в постановке. Все же это были свои, родные роли, которые он исполнял на сцене много раз. Василий Федорович, уставший от непонятных и чуждых ему постановок, как будто заново родился. Теперь на репетиции он ходил не через силу, а с чувством творческого удовлетворения и затаенной радости. Актер получил роли Дубровского-старшего, Швабрина и, несмотря на свой возраст, Ленского. Луговой словно бы не заметил того, что эти роли были переложены на новый лад. Большинство авторских цитат были в них сохранены и поэтому Василий Федорович воспринимал образы по-прежнему. Каждый из них был так полон и многообразен, требовал такой душевной работы, что Василий Федорович просто не смог бы воспроизвести все их на новой ноте в рамках одного представления. Поэтому, он решил воплотить в спектакле все лучшее из своего многолетнего опыта исполнения этих ролей. Работа над спектаклем стала для Василия Федоровича экскурсией в прошлое. Он с ностальгическим трепетом извлекал из своей памяти лучшие моменты своих выступлений, которые часто ассоциировались у него с событиями его тогдашней жизни. «А ведь после «Капитанской дочки» на гастролях в Омске, я своей Наденьке предложение сделал, — вспоминал он. — Тогда еще праздники майские были и мы весь день провели в парке, а потом бегали на реку с удочками, да только ничего не поймали. А какой дождь был на следующий день! Наверное нигде не бывает таких дождей как в Сибири, гром так страшно гремел, что даже стекла дрожали у нас в номере! Выбежал в магазин на углу и через секунду возвратился уже мокрый с ног до головы. Как мы тогда смеялись!» Часто воспоминания эти доводили Василия Федоровича до слез и он выходил на улицу, чтобы успокоить волнение внутри себя. Незаметно для Лугового спектакль потерял в его представлении целостность, распавшись на отдельные эпизоды. Он почти не замечал игры других актеров, сосредоточившись только на своих сценах, каждая из которых была по своему дорогой и важной. Во время работы над представлением он чувствовал и переживал так много, что даже напряжение, не пропадавшее с начала работы в «Орионе» потухло в нем. Василий Федорович заранее верил в успех «Пушкиниады», ждал его с затаенным волнением, и поэтому особенно обрадовался, когда его ожидания оправдались. Он считал этот успех вымученным и заслуженным, пришедшим в результате напряженной работы. Луговому стало очень легко жить, все стало органично и правильно, казалось расставленным по своим местам, но было что-то неладное в этом спокойном, как горное озеро существовании. Бывало так, что он замирал посреди улицы и долго, задумчиво рассматривал какое-нибудь непонятно почему заинтересовавшее его здание или дерево, или смотрел себе под ноги, изучая собственную тень. Он чувствовал себя так, будто забыл нечто важное, необходимое как воздух. Эта пропавшая мысль мешала ему спать и часто Луговой просыпался посреди ночи и долго недвижимо сидел на кровати, обхватив голову руками и глядя перед собой... Актер не мог объяснить это состояние, но когда оно продолжалось долго, он чувствовал, будто невидимая струна напрягалась внутри него и сжимала грудь, мешая дышать. ......................................................................... 1 2 3 |
