ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ПИРОГОВ


Была такая партия

Окончание. Начало здесь.

.................................................................

Вино сделало ее просто неотразимой: глаза блестели, лицо порозовело, волосы слегка растрепались и красиво легли на плечи. И отношения у них стали налаживаться. Ивану Христофоровичу уже было позволено и руку поцеловать, и за талию обнимать. Все бы хорошо так и продолжалось, но Зина вдруг заторопилась домой и, как он ее ни уговаривал, ласково, но твердо настояла на своем. Уходя, обняла и поцеловала его в щеку. Договорились, что уж завтра она точно торопиться не станет, придет и побудет у него подольше.

Она ушла, а Иван Христофорович, распаленный, не мог успокоиться. Ходил по комнате, как разъяренный тигр в клетке. Подвернись ему сейчас любая особа в юбке, о-о-о, что бы он с ней сделал! Бурлящая в нем энергия требовала выхода. Хватил стакан водки, хмеля не почувствовал. Выпил второй стакан, слегка закусил, стало полегче. Зазвонил телефон. Его звали в гости соседи по району, приехавшие на это же совещание. Согласился с радостью. Идти далеко не надо было, приятели располагались на этом же этаже.

Компания была веселая. Выпили немало. С трудом расстался с ними в первом часу ночи. Шел к себе в номер и опасался, как бы не завалиться по дороге. Опыт на этот счет уже был. Знал, как нужно правильно идти. Конечно, можно просто держаться за стенку, наверняка не упадешь, но всем видно, что ты пьян, а это уже плохо, кто-нибудь да расскажет об этом начальству.

Правильное хождение в нетрезвом виде по коридору требовало определенной сноровки. Главное тут было — определить оптимальную дистанцию от стенки, затем, чуть-чуть наклонившись в ее сторону, незаметно одним-двумя пальчиками до нее вроде бы дотрагиваться. Легкий крен в сторону стены давал уверенность, что тело не качнется в другую сторону, где нет опоры, а то ведь не дай Бог и равновесие потеряешь. И еще одно условие надо было соблюсти обязательно — это идти в бодром таком темпе, не бежать, упаси Господи — скорей упадешь, но идти быстро, так как при медленном шаге начинается качка.

Это искусство хождения в нетрезвом состоянии Иван Христофорович освоил уже давно и прочно. Поэтому и дошел до номера без всяких приключений. Но впереди его ждало новое испытание: надо было попасть ключом в замочную скважину, повернуть ключ и тут же войти в комнату. Сложность была в том, что, вставив ключ, он мог расслабиться. Так уже было один раз, когда перегруженный алкоголем организм отреагировал на эту маленькую промежуточную победу, как на крупное достижение — и отключился, заснул у двери снаружи помещения. Даже вспоминать неприятно. Ну, а сейчас все было нормально. Старый опыт, помноженный на волевое усилие, не допустил сбоя.

Спал Иван Христофорович, как убитый. Разбудил его телефонный звонок. Вчерашние приятели побеспокоились, не дали проспать. Голова трещала. Посмотрел в зеркало — ох! Лучше бы и не смотрел. Кое-как привел себя в порядок. Побрился, умылся, освежил дыхание своим отработанным способом: несколько минут жевал специально приготовленную для этого траву. Использовал и еще одно проверенное средство: две-три капли нашатырного спирта на стакан воды хорошо приводили его в более-менее нормальное состояние после неумеренного потребления спиртного. Есть не хотелось. И несмотря на принятые меры, здорово тянуло опохмелиться. Но — нельзя, есть неотложные дела, так что надо терпеть.

Перебрал бумаги, которые были подготовлены еще в районе, и пошел «решать вопросы». Бумаг было не так и много. Сначала зашел в Облсовпроф, поскольку дела там были самые легкие. Без труда договорился о выделении районным организациям дополнительных путевок в санатории и дома отдыха. Пришел бы чуть позже — и эти путевки достались бы другому району.

Окрыленный успехом, прямо из приемной председателя созвонился с двумя республиканскими министрами о времени приема. И здесь все удалось. Встречи состоялись строго в назначенное время и с обоими министрами удалось прийти к согласию именно в той постановке проблем, как они обозначались в письмах в их адрес. Конечно, успех во многом объяснялся тем, что Иван Христофорович знал этих министров давно: лет пятнадцать назад они вместе работали на угольном карьере. Знакомство, без сомнения, помогло, но ведь и сами проблемы были проработаны и грамотно поставлены. Решил про себя, что руководителей районных предприятий, готовивших письма, надо похвалить. Молодцы, грамотно поставили вопросы. Чувствуется моя школа.

Итак, общественные дела закончились. Теперь можно заняться и личными проблемами. Во-первых, хватит мучиться, нужно немедленно опохмелиться и почувствовать себя нормальным человеком. Вариантов было несколько. Самое простое решение — выпить граммов сто у себя в номере. Вариант посложней (по затратам времени) — пообедать в ресторане гостиницы. На ум пришел и третий вариант («Будь он проклят», — такими словами вспоминал его впоследствии Иван Христофорович) — навестить семью давней подруги жены.

Решил сделать жене приятное. Позвонил этой подруге и надо же, она оказалась дома. Долго разговаривать не стал. Сказал ей, что у него всего полчаса времени, что он рассчитывает наскоро перекусить у нее и убежит по своим делам. Зашел в магазин, купил бутылку вина, коробку конфет приобрел еще раньше в министерском буфете и минут через двадцать появился в гостях. Ситуация сразу стала развиваться по непредусмотренному сценарию. После обмена любезностями и передачи приветов выяснилось, что от подруги совсем недавно ушел муж. Наскоро опохмелившись, Иван Христофорович вынужден был как мог утешать придавленную горем женщину.

В процессе утешения как-то незаметно поглощая рюмку за рюмкой, которые хозяйка постоянно наполняла наливкой домашнего приготовления, он постепенно освобождался от принятых на себя обязательств. «А чего торопиться-то? Ну, приду в гостиницу на полчаса позже, ничего не случится. Зина никуда не убежит». Стал внимательнее приглядываться к хозяйке. Да, знала бы жена, что ее подруга осталась одна, ни за что бы не посылала к ней Ивана Христофоровича. Уж очень хороша была подруга в своем горе. И утешениям поддавалась вроде бы даже с удовольствием.

Наливка пилась легко и приятно, но силу ее Иван Христофорович оценил только тогда, когда захотел встать со стула. Ноги не слушались, перед глазами поплыли стены комнаты. Хозяйка настоятельно советовала ему прилечь и отдохнуть, начала было помогать ему раздеваться. Но Иван Христофорович был стреляный воробей. Категорически отверг это предложение и раздевать себя не позволил. Собрал волю в кулак и твердо заявил, что ему необходимо немедленно идти в гостиницу, где у него намечена важная встреча.

Хозяйка огорчилась, но удерживать его не стала. Помогла ему надеть пальто, но тут обнаружилось, что самостоятельно он может передвигаться очень неуверенно и одного его отпускать просто нельзя. Пришлось ей сопровождать его до гостиницы. Привела его в номер, только стала прощаться, как появилась Зина, которая сложившуюся ситуацию поняла так, как ее восприняла бы практически любая женщина, оказавшаяся на ее месте. Подруга жены очень быстро смекнула, что она лишняя, и тут же исчезла.

Положение было тяжелое. И усугублялось оно тем, что эта проклятая наливка подействовала и на речь, сделав ее бестолковой и бессвязной. А руки, наоборот, приобрели легкость и свободу и помимо воли Ивана Христофоровича стали ловко хватать Зину за выпуклости.

От обиды у Зины затряслись губы. Она готовилась к свиданию, надела лучшее платье, сделала модную прическу, а этот гад, мало того, что напился пьяным и бабу какую-то привел в номер, еще и руки распускает. Свинья! Расплата наступила мгновенно: звонкая пощечина одной рукой, а другой — удар в поддых, от которого Иван Христофорович без сил опустился на кровать, ловя ртом воздух и всем своим организмом ощущая справедливость наказания. Руки Зины оказались на уровне его лица, он схватил их и стал целовать. Любовь к Зине с такой силой захватила его, что слезы буквально брызнули из его глаз. А говорить мог только одно: «Прости! Прости! Прости!»

Зина рывком освободила руки, брезгливо вытерла их о покрывало кровати. Твердым голосом скомандовала: «Ладно, Ваня, хватит болтать! Раздевайся и ложись! Быстро!» Такого оборота Иван Христофорович не ожидал. Подумал: «Господи, неужели прощен? Зинуля, ты просто святой человек!» Зина подгоняла: «А ну, быстрей!» Только Иван Христофорович залез под одеяло и стал ждать, когда и Зина начнет раздеваться, как в дверь кто-то негромко постучал. Зина сказала: «Войдите!» В комнату робко вошел молодой человек лет двадцати пяти. Это был секретарь райкома комсомола, член делегации Ивана Христофоровича. Он не ожидал встретить здесь женщину.

А Зина даже обрадовалась его приходу. Улыбнулась, предложила ему присесть на стул. Подошла к кровати, двумя руками подтянула край одеяла под подбородок Ивана Христофоровича и с силой пережав его горло так, что у него перехватило дыхание, злым голосом отчеканила: «Лежи, гад, и не дергайся! Встанешь, пьяница, хуже будет!» И ушла, хлопнув дверью.

Положение Ивана Христофоровича было, как говорится, хуже губернаторского. В какие-то секунды все переменилось: «Зина, почти моя Зина, красивая, ласковая оказалась такой стервой». И совсем было плохо то, что его позор видел этот мальчишка, комсомолец, с которым он не раз проводил воспитательные беседы, разбирая случаи пьянства среди молодежи. Положение комсомольского секретаря было не лучше: на его глазах произошло крушение идеала. Его бог, кумир, образец для подражания упал с пьедестала.

С минуту продолжалось тягостное молчание. Иван Христофорович закрыл лицо одеялом, приходил в себя и напряженно думал, искал выход из этой поганой ситуации. Его хмельная голова прокрутила массу вариантов. И решение было найдено. Он откинул с головы одеяло. Его лицо, только недавно бывшее испуганным и растерянным, выражало привычную уверенность, губы растянулись в улыбке: «Вот, Вася, бывает же так в жизни. Случайно встретил свою давнюю любовь. Узнала, что я женился. Ревнует, не может мне простить измены. Да какая же это измена? Я и не знал, что она меня так любит. А сейчас вот обижается, мстит. Понять-то, конечно, ее можно. Она ведь до сих пор замуж не вышла. Говорит, что из-за меня. Ну, да бог с ней. Чего ж теперь поделаешь? У тебя-то какое ко мне дело, зачем ты ко мне зашел?»

«Да нет у меня никаких дел, Иван Христофорович! А зашел просто так, думал, может, ко мне какие-нибудь вопросы будут».

«Молодец, что зашел. Вопрос к тебе есть — Иван Христофорович засмеялся — мы с тобой мужики все-таки, понять ты меня должен. Такие вот выкрутасы судьбы одному переживать трудновато. Вот тебе деньги, купи, пожалуйста, бутылку хорошей водки в нашем буфете. Закуска есть. Только быстро, ладно?»

Пока Вася отсутствовал, Иван Христофорович привел себя в порядок: оделся, застелил кровать, сполоснул лицо холодной водой. Усмехнулся про себя. Я, дескать, действую, как Штирлиц, который говорил, что в разговоре запоминается последний эпизод. Вот мы сейчас с Васей выпьем как следует, он это и запомнит.

Отсутствовал Вася недолго. Выпить с первым секретарем, хозяином района было, конечно, для него лестно. Кому расскажешь, вряд ли и поверят. Одно немного смущало — он вообще не пил спиртное, не принимал его организм алкоголь. На праздник или на какое-нибудь торжество выпивал он, бывало, бокал шампанского или рюмку вина. Этим и ограничивался. Работал он на своем посту недолго, и этот его недостаток пока не мешал ему, но ощущался им самим, как большой минус, как препятствие, которое ему обязательно рано или поздно надо преодолеть.

Иван Христофорович похвалил Васю за оперативность, вылил содержимое бутылки в два стакана, наполнив их до краев. Один стакан подвинул ошеломленному Васе со словами: «Ну, комсомол, покажи, на что ты способен!» Не готов был Василий к такому суровому испытанию. Максимальная доза, которую он себе представлял, это рюмка водки. Иван Христофорович поднял свой стакан, пронзительно со значением посмотрел в Васины глаза: «Ну, Василий Семенович, давай, за все хорошее! Нам с тобой еще сколько работать — ого-го!» и выпил медленно, не морщась, до дна.

У Васи на глазах был совершен подвиг. Он, конечно, видел, и не один раз, как пили водку такими дозами. На Севере это не в диковину. Но пили так мужики, рабочие или молодые парни на охоте или рыбалке. А тут — первый секретарь, это тебе не шутка. Сомнения были отброшены. Василий поднял свой стакан, солидно сказал: «Спасибо, Иван Христофорович! Ваше здоровье!» и, мобилизовав все внутренние ресурсы, так же медленно, с достоинством выпил его до дна. Но вот не поморщиться не получилось. Как ни старался, лицо исказила гримаса. Закусили шоколадкой.

Вася украдкой смахнул с глаз выступившие от напряжения слезы. Страшным усилием воли несколько секунд сдерживал рвавшуюся выскочить из желудка водку. Наконец, кое-как победив свое слабое, нетренированное нутро, смог поддерживать разговор, который затеял Иван Христофорович на тему, им обоим хорошо известную — об их районе, о перспективах его развития, о передовиках производства, то есть о всем том, что многократно обсуждалось на партийных конференциях и других самых различных районных мероприятиях.

Доза выпитой водки оказалась чрезмерной для обоих. Минут через пятнадцать они, уже забыв субординацию, обнимались и клялись в дружбе и любви и приняли решение пойти в ресторан, расположенный в гостинице. Сил хватило дойти до дверей этого заведения. И тут на глазах у почтенной публики с Васей произошло то, что и должно было произойти с человеком, отравленным алкоголем — его просто вывернуло наизнанку. Иван Христофорович начал было суетливо опекать его, но ресурсы его тоже были на исходе, и он, присев в кресло, стоящее в вестибюле, как казалось ему, всего на минутку, мгновенно заснул.

Глазам председателя областной партийной комиссии (кто не знает — это что-то вроде партийного прокурора), идущего в ресторан по приглашению друзей, предстала картина, от которой он, старый партиец, пришел в ярость. И было от чего: секретарь райкома партии лежал в кресле в позе раненого бойца, внезапно потерявшего сознание, его растрепанный вид был отвратителен. Рядом с ним, стоя на коленях, крепкими молодыми руками обнимал урну, засунув в нее голову чуть ли не наполовину и издавая рычащие звуки, секретарь райкома комсомола. Меры были приняты незамедлительно. Обоих мужчин оперативно доставили в их гостиничные номера и приказали на следующее утро явиться в обком партии.

А дальше все пошло по стандартной схеме: беседа с первым секретарем обкома, его распоряжение орготделу срочно подготовить вопрос об аморальном поведении членов партии, причем рассмотреть это дело в тот же день не откладывая, на бюро обкома, пока его члены не разъехались по командировкам. Были взяты письменные объяснения с каждого персонально. И Иван Христофорович, и Вася признавали свою вину и написали, что заслуживают сурового наказания. Часа через два их ознакомили с проектом решения. Да, такого они не ожидали: намечалось объявить им по строгому выговору с занесением в учетную карточку и освободить от занимаемых должностей.

Вася был убит горем. Иван Христофорович держался неплохо, в уме перебирал все возможные варианты достойного выхода из положения, но, к великому своему сожалению, ничего мало-мальски приемлемого не находил. Решил: «Будь, что будет!»

Бюро началось, как обычно. Перед тем, как пригласить проштрафившихся, первый секретарь проинформировал членов бюро о сути дела, объяснил срочность рассмотрения данного дела и необходимость строгого подхода к нарушителям. Уже в присутствии виновных инструктор, готовивший этот вопрос, официально сделал сообщение на основе их письменных объяснений. Ну, а дальше выступали члены бюро. Все единодушно, как и настраивал их первый секретарь, клеймили нарушителей партийных норм и заявляли, что они будут голосовать за предложенный проект решения.

Дело подходило к концу. Осталось дать последнее слово «несчастным пьяницам», как их назвал один из выступавших, а после них — что-то скажет первый секретарь, затем — голосование.

Иван Христофорович встал со своего места и подошел к торцу длинного стола, за которым сидели члены бюро. С минуту помолчал, глубоко вздохнул. Речь свою он обдумал заранее. Правила игры в таких ситуациях он усвоил давно и прочно, твердо знал, что спорить, доказывать, что не виноват, не только бессмысленно, но даже и вредно — наверняка получишь большее наказание, чем намечалось в проекте. Нужно было каяться и просить о снисхождении. Очень ценилось благородство, когда берешь вину и ответственность на себя. Он сам не раз проводил заседания бюро у себя в районе на подобные темы и помнил, как смягчались даже непримиримые к нарушениям моральных норм партийные ортодоксы, если провинившийся вел себя «правильно».

Он хорошо знал почти всех членов бюро, сидевших перед ним за столом, часто встречался с ними и по служебным делам, и в неформальной обстановке. Многие из них тоже были не безгрешны. Кто-то любил выпить, кто-то не прочь был погулять на стороне, а некоторые прекрасно совмещали и то и другое увлечение. А сейчас они — его судьи и он понимал, что пощады от них он не дождется. Знал он и первого секретаря и, пожалуй, больше и лучше, чем всех остальных. Они были ровесниками, вместе учились в институте. По большому счету друзьями не были, но считались хорошими приятелями. Вместе занимались спортом, ходили на танцы, участвовали в молодежных мероприятиях. Когда женились, какое-то время ходили друг к другу в гости, а потом их связь как-то незаметно не то чтобы оборвалась, а правильнее сказать — завяла. Во время беседы до заседания бюро первый секретарь вел себя официально, как будто и не было старых приятельских отношений. Напоминать об этом и просить снисхождения Иван Христофорович посчитал ниже своего достоинства.

Иван Христофорович еще раз вздохнул, изобразил на лице глубокую скорбь, виновато опустил глаза и твердым мужским голосом объяснил, что в грехопадении Василия виноват лично он, Иван Христофорович: он его старший товарищ, практически его начальник, поэтому ослушаться, когда его пригласили вместе выпить, комсомольский секретарь просто не мог. И еще, дескать, надо иметь в виду, что Вася выпил-то всего стакан. Это разве доза? Да у нас перед работой половина молодых каждый день столько пьют и никто даже не замечает. Вся беда в том, что Вася вообще непьющий, а я, старый дурак, не знал об этом. Виноват, плохо знаю свои кадры.

Дальше надо было говорить о себе. Опять вздохнул и тут, как молния, пронеслась через мозг идея. Дело все в дозе, выпили-то мы всего ничего, но для нас это много. Васе много ясно почему, я это объяснил, а мне много потому, что стар стал. Стоп! Хватит рассусоливать! Не все еще потеряно.

Поднял голову, обвел всех сидящих глазами. Кое-кто избегал его взгляда, но большинство смотрело на него осуждающе. А первый секретарь был воплощением принципиальности и справедливости, взор его излучал уверенность и непреклонность. Иван Христофорович принял простодушный и даже слегка придурковатый вид и начал говорить уже о своей персоне: «Товарищи члены бюро! Я виноват и заслуживаю наказания, в своем письменном объяснении я подробно написал об этом. Единственное, о чем прошу — учесть одно обстоятельство. У себя в районе я ведь не пью, вы это знаете. А приезжаешь в столицу — и трудно сдержаться: много знакомых, приятелей, все приглашают в гости. Но главное даже не в этом. Здоровье уже не то, что в молодости, да и годы не те. Вот, помню раньше, лет тридцать назад выпьешь пару стаканов водки, утрешься рукавом и хоть бы что, даже никто и не заметит, что ты пил. Семен Захарович — обратился он к первому секретарю — помните, мы с Вами, по-моему, на четвертом курсе как-то выпили побольше, чем по бутылке на брата, и — на танцы...»

Лицо Семена Захаровича буквально окаменело, а после начала воспоминаний о том, что он когда-то пил водку такими непомерными дозами, да еще и ходил после этого на танцы, глаза его округлились и челюсть слегка отвисла. С такой наглостью подчиненных он не сталкивался очень-очень давно. Секретарствовал он уже больше десяти лет, имел незапятнанную репутацию, а правильнее сказать — не было даже и намека на какое-нибудь пятнышко, авторитет его был непререкаем, и в деловом, и в моральном плане он был образцом для подражания. А тут вдруг говорят, что ты такой, как все, а то может быть и хуже других. Члены бюро напряглись, такого на заседаниях еще не бывало. Семен Захарович хотел остановить наглеца, но голос его не послушался, изо рта вырвался звук, похожий на скрип.

Иван Христофорович понимал, что здорово рискует, что играет с огнем. Что еще немного — и ему запретят говорить, поэтому продолжал свою речь в бешеном темпе: «…а на танцах-то, помните, к нашим девушкам пристали три матроса. А как мы с вами их отделали, всех троих! А когда в милицию нас забрали вместе с ними, то помните, что было? Я помню! Нас отпустили, а их задержали, сказали, что они были в нетрезвом состоянии. А мы-то с вами молодцы. Вот что значит здоровье и молодость. Сейчас, конечно, не то...»

Семен Захарович закрыл лицо руками. В зале была абсолютная тишина. Вдруг раздался хохот. Захохотал первый секретарь. Лицо его покраснело от смеха, руками он хлопал по столу, хватал себя за голову и продолжал заразительно смеяться. Вслед за ним зашлись в смехе и все члены бюро. Глядя на это веселье, грустно-вежливо улыбался и Иван Христофорович. Большего он себе позволить не имел права.

«Ну, ты, Иван, силен! Надо же, вспомнил! А ведь было все это, было!» И вдруг разом погасил веселье: «Ну, а если без шуток, то ты, наверное, прав. Дело-то, видно, в том, что меру знать надо. Молодость-то прошла, и здоровье не то, что было. В части тебя мы, по-моему, палку перегнули. Как считают члены бюро?» Сидящие за столом одобрительно загудели. Лишь председатель комиссии партийного контроля промолчал, обиженно поджав губы. Он явно был не согласен, но перечить первому секретарю не решился.

Семен Захарович продолжал: «Есть предложение ограничиться обсуждением. Виноваты они, конечно. Но наше обсуждение — тоже наказание, и немалое. Ну, так как, других предложений нет?» Члены бюро твердо отвечали, что у них других предложений нет, что предлагаемое решение самое правильное. Голос Семена Захаровича посуровел. Он говорил, отчеканивая каждое слово и в упор глядя на стоящих перед ним виновников: «Но вы имейте в виду, что объяснения ваши мы сохраним и если допустите что-либо подобное, наказание будет жестче, чем записано в проекте сегодняшнего решения. Ясно? Члены бюро согласны? Давайте проголосуем». Посмотрел на поднятые руки: «Единогласно. Заседание бюро закончено».

Члены бюро в приемной хлопали Ивана Христофоровича по плечам: «Ну, ты, Иван, дал прикурить! Ну и хитер! Молодец!» Он же молчал и скромно улыбался. Вася впервые в жизни переживал такой стресс. Авторитет Ивана Христофоровича в его глазах вырос до невероятных размеров. Он смотрел на него с молчаливым восхищением, как на божество.

На лестнице их догнал первый секретарь: «Иван, а что ты ко мне в гости-то не заходишь?» «Да как-то все не получается, все дела, да дела». «Ну, а сейчас-то какие дела?» «Сейчас вроде бы и дел никаких нет». «Вот и пойдем ко мне. Лена будет очень рада». «Спасибо, Семен, пойдем».

Полуобнявшись, они пошли к выходу.

Рассказы о медведях

«Русские в Австрии». «Женя Евтушенко»

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com