ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Елена ПЕТУХОВА


Открытое письмо матери

 

«Социофобия»*... Такой диагноз мне поставил вчера психолог. Ты знаешь меня с момента рождения, мама, — скажи, как вышло, что от природы общительная девочка стала такой?

Не отводи взгляд и не придумывай на ходу версий. Я изложу тебе свою.

...Помнишь, мне было 10 лет — и в нашем районе объявился маньяк? Ты впадала в состояние шока каждый раз, когда я, заболтавшись на углу дома с подругой, запаздывала на 10-15 минут домой... В тебе поселился страх за мою жизнь — и ты заразила им меня. Твой рассказ о тех зверствах, которые совершает убийца по отношению к своим жертвам — запиши я его тогда — легко мог бы стать хорошим материалом для триллера. Но я была всего лишь испуганной до смерти девочкой, которая слушала тебя, широко раскрыв глаза и представляя себя в роли жертвы... Тебе нравился этот страх — ты знала, что отныне я никогда не отвечу на «подозрительный» вопрос прохожего: «Который час?», а поспешу ретироваться; никогда не рискну помочь пожилой женщине поднести сумку до ее дома, потому что там, в глухом подъезде, меня может поджидать «опасность»... Опасность была повсюду — и я ждала беды из-за каждого угла.

Что же, мама... мы дождались ее оттуда, откуда и не ждали. Меня — нет. Я — только ник. Зато теперь ты можешь быть спокойна — твои призрачные маньяки убивают и насилуют в реальной жизни, а в сети, где я живу, они пишут пронзительно-искренние отзывы на мои творения... Творения больного рассудка.

Да-да, мама. Они могут их оценить, потому что я мало чем от них отличаюсь. Ты заспиртовала мою жизнь — в ней нет инфекций, потому что я пью только из своих стаканов; в ней не падают самолеты, потому что я редко выхожу из нашей квартиры; и я не подвержена «дурному» влиянию, ведь к нам вхожи лишь те мои приятели, которые смогли стать (или притвориться) и твоими тоже.

...Тебе всегда — сколько себя помню — было за меня неловко. Отчего-то тебе казалось, что все самые нелепые случайности, которые могут произойти в жизни каждого, — исключительно моя привилегия. «Только с тобой могло такое случиться!» — слышала я сверху твой голос, когда, растянувшись на обледенелой мостовой, делала робкие попытки встать. И при этом недоумевала — зачем вставать, если я обречена, запрограммирована тобою на повторное «падение»? И это случалось! «Только ты могла ляпнуть такое в гостях!», «Ставьте фужеры от нее подальше, у нее руки не из того места растут!», «Девчонки, следите за ней, когда пойдете через проезжую часть — она такая рассеянная, вся в себе!»... И они бесконечно «следили» за мной — вместо того, чтобы дружить. А можно ли уважать недееспособного?

А взросление? Вспомни тот период, когда от каждого лета я ждала чего-то нового и уезжала на отдых с бессовестно-откровенной установкой: воплотить в жизнь мой девический параноидально-романтический бред! Я была готова делать свои ошибки, я — несмотря на все твои усилия «продезинфицировать» все вокруг меня — была открыта миру и людям! И тебе. В этом-то и была моя ошибка.

Что ты могла ответить мне на мои откровения?! «Он взял тебя за локоть? Господи, ты такая угловатая! И на коленях держал? Представляю, как ты ему косточками своими больно сделала. Хоть не позорься — на руки-то не садись!» «Сними срочно эту юбку. Тебе нельзя открывать ноги, пока не поправятся...» Ты знала: они никогда не поправятся, это такая конституция, но тебя это мало заботило. Ты охотно передавала мне «отзывы» тетушек-соседок о том, что твоя дочь «такая худенькая и цвет лица нездоровый», и сама не раз, с задумчивой грустью глядя на меня, говорила: «Ну почему ты у меня такая? Вон у (дальше шел список из десятка имен) — какие фигурки! Какие грудки! Куколки просто!»

И я уверовала, что мне не дано. Вздрагивала от каждого прикосновения мужчины, и меня постоянно преследовало ощущение, что я зачумленная...

А чуть позже, когда нашлись охотники бороться с поселившейся во мне неуверенностью, — ты и этому «феномену» нашла разумное объяснение: «Это не может быть серьезно... Он просто над тобой смеется!», «А что ему остается — ведь больше, кроме тебя, он никому не нужен!», «По-моему, с таким встречаться — себя не уважать» и т. д. Ты знала, что обостренное чувство собственного достоинства, которое сохранялось во мне вопреки всему, завершит начатое тобой. Твои слова проникали в меня медленным ядом — и я расставалась с людьми, не успевая построить с ними хоть что-то, отдаленно напоминающее отношения...

А потом ты резко «опомнилась» — и запела иные песни. Ты дала мне полную свободу выбора и даже время от времени «подгоняла» мне «женихов»... Только знаешь — я уже потеряла вкус к жизни. Момент был безнадежно упущен.

И самое обидное во всем этом — то, что никто не любит меня так, как ты. Я знаю, что куда бы я не шла — неизбежно упрусь в тебя, как в тупик. Ведь все то, что ты делала — ты делала только для меня. Просто я родилась чересчур ранимой и восприимчивой — а ты углядела в этом ущербность. Могу ли я теперь упрекать тебя за то, что ты так рьяно взялась меня опекать?

Мы будем стареть с тобой вместе, я навсегда останусь только твоей, мама. Если, конечно, не разучусь откликаться на свое имя, блуждая по бесконечным коридорам интернета, где похоронена моя жизнь. Жизнь, которую я могла бы прожить в реальности...

Но есть вещь, которую я никогда не позволю тебе сделать. Я не дам тебе убить во мне Поэта. «Ты слишком выдаешь себя, так нельзя! — капризничаешь ты, выслушивая очередной мой «шедевр». — О чем ты пишешь? Любой, кто это прочтет, решит, что ты одинокая, никому не нужная...»

А что мне остается, мама, если все это правда? Если я не нужна даже себе самой?

Тебе снова за меня неловко... Понимаю. Признать, что твоя дочь — моральный урод, нелегко.

Знаешь, я никогда не стану матерью.

_____________

* Социофобия — боязнь общения.

Круг

Напряженная дрожь тамтамов. Невнятные, зловещие выкрики туземцев, их однообразно-гипнотическая скачка у костра.... Алое пламя то выхватывает, то вновь погружает в тьму непонятной формы иероглиф, начертанный на прибрежном песке. Но запертые в сарае пленники боятся задумываться о его значении и не хотят знать, что сегодня полнолуние. Они затаили дыхание перед завораживающей неизвестностью и мысленно прощаются с жизнью, не отдавая еще пока себе отчета в том, что как раз сейчас и переживают ее самый сочный, ни с чем не сравнимый миг.

Жадно приникли к щели в сарае. Глаза жаждут зафиксировать последние кадры жизни. Красивые, смертоносные кадры. Завтра на этот берег медленно и лениво вползет рассвет, но они уже не увидят его. Сколько осталось: час, два?

Ни звука. Все слова обитают за пределами этого последнего пристанища, этой убогой хижины. Вне ее они могли скрывать что угодно — здесь все тщетно. Мертвое молчание выдает предательский страх. И жажду действия — суетливого, заранее обреченного, последнего...

Вдруг что-то меняется... Звук тамтамов затихает, и рядом будто бы появляется кто-то третий... Нет. Это ЕЙ только показалось — на самом деле ОН просто повернулся к ней, покинув свой наблюдательный пункт. Странно, что это чувствуется — ведь темнота кромешная. Еще более странно, что ОНА делает шаг в эту темноту — интуитивно, как будто подчиняясь какой-то чужой воле. Протягивает руку... удивительно, как безошибочно ОНА определила направление его протянутой руки! Ладонь в ладонь, легкое притяжение — и ОНА подается к нему уже всем телом... Тантамы вновь начинают свою медитативную дробь — или это уже стучит в висках? Кто бы ни был этот незнакомец, у них теперь есть нечто общее — то, чего не отнимет никто...

Дальше — полубеспамятство, закрытые глаза — и извечный магический ритуал. Жадная фиксация ощущений — и при этом полная потеря контроля над тем, что их вызывает... Что это — предсмертная агония или праздник вхождения в иной мир?

Сон? Да, конечно сон — иначе как объяснить первозданность того, что, казалось бы, познано досконально?

Сотня глаз следит за происходящим извне... Теперь это племя не вымрет — их бог умилостивлен и будет покровительствовать продолжению рода. Он получил обычную для этого времени жертву.

Рассвет застигает ЕЕ врасплох. Он безжалостен — как топор палача. Резкий, раздражающий свет в лицо. Чужое тело рядом... Отчего-то хочется, чтобы оно оказалось бездыханным. Отчего? Силится вспомнить. Не получается. Постепенно начинают восстанавливаться события последних суток... ОНА отстала от экспедиции, задержавшись в хижине вождя местного племени. Ее интересовало значение часто встречающегося в хижинах этого племени иероглифа — заключенной в круг фигурки человечка с воздетыми вверх руками. Через переводчика ОНА спросила об этом вождя — и пригубила из странной посуды наподобие греческого кубка жидкость, напоминающую парное молоко — но ало-красного цвета... Дальше — провал.

Стоп! Специалисты характеризовали это племя как вполне безобидное... Не может быть!

ОНА чувствует, как пробиваются робкие ростки догадки — и вдруг ловит себя на мысли, что в сарае подозрительно светло. Маленькие оконца «темницы» распахнуты настежь, но основной поток лучей исходит из противоположного конца сарая, оттуда, где призывно распахнута дверь... Бежать!

Прямо из открытой двери она ныряет на ослепительно солнечный пляж. И ничто не будит ее воспоминаний. Вокруг — ни души. Не веря своему счастью, ОНА опускается на уже теплеющий песок и задумывается ни о чем. Отчего-то желание скрыться пропадает, ОНА просто смотрит на море, чутко вслушивается в шум прибоя и чертит что-то на песке. Из состояния прострации ее выводит прикосновение к плечам — легкое, почти как бриз. ОНА вздрагивает, резко оборачивается — и видит ЕГО. Загадку, которую страшно отгадывать. ЕЙ неловко — опускает глаза. Взгляд натыкается на бессознательно начертанное... Знакомый сюжет — человечек в круге, воздевший руки к небу.

Спешит поделиться с ним изумленным взглядом — но его глаза цепко схватились за что-то вдали... Она следует за ними — и примерно в двадцати метрах замечает точно такой же рисунок — только значительно крупнее. Вдруг мелькнувшее воспоминание приковывает их взгляды друг к другу.

В них — неизбежность скорого прощания.. Немой разговор длится не более секунды, но кажется, что сказано все.

ОН обреченно смотрит на то, как ОНА медленно удаляется, постепенно тая, превращаясь в маленькую точечку — и исчезает за линией горизонта, оставляя его в кругу.

«Житие поэта»«Мистификатор»  — «Кролики — это...» — «Открытое письмо матери». «Круг»  — «Философия безответственности»«Федорино горе». «То самое»

Лирика

Подъем перемещение рулонов стропметиз захват для подъема и перемещения рулонов.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com