ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна ПАВЛОВСКАЯ


РАССКАЗЫ

МАЙН КАМПФ И КРУЖЕВА «МАЙН КАМПФ»

«Мы вышли все на свет из кинозала...»

И. Бродский

Каким жалким, наверное, я кажусь ей. Толя непроизвольно привстал и, поглядев в зеркало, висевшее наискосок от него, возле стола Петровской, пригладил волосы; не похож ли я на Дастина Хоффмана? нет, к сожалению, не похож...

Петровская вышла из-за шкафа, разделявшего кабинет на собственно кабинет и «гардероб» с желтым креслом и столиком для чаепитий, и теперь стояла в напряженном оцепенении, будто вспоминая, что нужно сделать, или решая, что первое. А Толя, закрыв ладонью наморщенный от усилия не смотреть на Катю лоб, делал вид, будто что-то пишет, но рисовал закорючку и листал страницы справочника. И вовсе ничего не соображал, потому что каждый раз, когда Катя заходила за шкаф, Толе казалось, что она, поставив ногу на подлокотник желтого кресла, подтягивает чулок.

Он увидел однажды, случайно, и теперь каждый раз, когда она заходила за шкаф, мгновенно терялся, и смотрел неотрывно на шкаф, ничего не скрывающий от него. Толя часто моргал, очень тихо дышал, будто сдавливало горло, а сердце билось где-то в ключице — круглое и звонкое, точно тонкий фарфоровый шарик...

Она вышла, и он машинально перевернул обручальное кольцо печаткой вниз и скрестил средний палец с безымянным, причем на этот раз так отчаянно, что ручка выпала из его пальцев и Катя посмотрев на него долгим рассеянным взглядом, огладила юбку — Шеремед невинно опустил взгляд — и, покачивая бедрами, вышла из кабинета.

В Институте давно уже нечего было делать, производство стояло, графиков и испытаний, и графиков испытаний не требовалось, ничего не требовалось, а тем более сейчас, в начале тысячелетия. И Анатолий первые шесть месяцев распределения горестно проспал с открытыми глазами под непосредственным неусыпным оком Начальника Отдела — Федора Ильича — и, неизвестно отчего снискав расположение оного, был отправлен спать с открытыми глазами в отшибный кабинетик — уже год тому будет, -— где кроме Толи, была еще бабушка Анастасия Александровна и медноволосая красавица Катя Петровская, тихая и гордая, также отбывавшая распределение...

Толя долго смотрел на Катю исподволь, да и она поглядывала то на него, то на обручальное кольцо его, и читала все подряд, и так же маялась, слушая Анастасию Александровну о прекрасных несовременных племянницах — скромных и домовитых, и время от времени распускала волнистые свои длинные волосы, и заплетала снова, и распускала волнами по плечам, и окончательно собирала в хвостик, потому как бабушка Анастасия Александровна ни ей, ни Толе буквально слова не давала вставить и тем паче вмешивалась во все их попытки поговорить по-человечески душевно. И если уже Катя собирала волосы, это значило — устала, не могу больше, и вздохнув, снова принималась за книжку — Гоголь, Диккенс, Фет, Толкиен, Желязны. И Толя томился от невозможности поговорить, и крутил в руках принесенную коллегой Андреем Филиповичем видеокассету или почитывал что-нибудь, одолженное у Петровской, пусть даже как хоть что-то из ее рук...

И когда бабушка Анастасия Александровна заболела, а болела она долго и счастливо, наступили благодатные дни... Толя с Катей болтали без умолку о чем угодно и наговориться не могли. Каждый раз, посадив ее на автобус, Толя чувствовал, что не сказал самое главное о Дастине Хоффмане, Федоре Ильиче и Гоголе Диккенсовиче. На сон не тянуло и даже наоборот, даже если случалось им молчать, то, как говорится, молчание было весьма многозначительным и таким густым, словно сгущенка, которую можно просто есть и все.

Толя перестал замечать, что в Институте вообще кто-то есть, кроме Кати, и радовался, что Филипович не замечал ее, говоря о ней не иначе, как «эта рыжая», что одновременно и радовало, и печалило Анатолия. Он спешил на работу, как первоклассник в сентябре, и ему все время хотелось купить цветов, и все время чувствовалось, что именно цветов не хватает, и он спешил, спешил... И когда он однажды, радостный, влетел в гардероб и Катя, одернув юбку, стремительно вышла из кабинета, Шеремед подумал. Ну все, успел... 

Мучительно ему стало ясно, что теперь не пригласишь Катю ни на потрясающе интересное кино с Дастин Хоффманом в главной роли, ни в кафетерий, и никуда вообще. Все разрушилось, и даже небесные разговоры...

Катя подумала что-то свое, и все случилось, как и боялся Толя. Стало очень не хватать Анастасии Александровны и ее рассказов о прекрасных племянницах и маринадах.

Теперь, когда приходилось проходить мимо Кати, Толя томительно умирал весь, и ощущал под ее блузкой белый кружевной лифчик, как личную боль, от которой избавиться можно только расстегнув трепетными пальцами маленький крючок, и освободить и себя, и ее, Катю.

А Катя видела, как томительно умирал Толя Шеремед и думала: розмарин, лавандовое масло, и масло иланг-иланг... И заходя за шкаф, раскрывала створки и доставала из сумки маленький стеклянный пузырек, заключенный в мельхиоровой фляжечке с малахитовыми камнями с обеих сторон, и капнув на указательные пальчики, нежно втирала в шею благоухающую смесь... И оттого думала: это розмарин, лаванда и масло иланг-иланг... И гордо проходила к своему столу, гордо и медленно. И еще она думала: он видел, как я подтягиваю чулок, и теперь захочет пригласить меня на потрясающий фильм с Брюсом Уиллисом в главной роли или в кафетерий... И от этого ей было немного противно и радостно. Но это «радостно» она отстраняла от себя жестом не терпящим возражений, как нечто к ней не относящееся, и с Толей почти не разговаривала.

А он смотрел на нее и периодически забывал, как это люди могут тихо сглатывать слюну, и думал: «Я красивый и она красивая, у нас могут родиться красивые дети»; но сначала он думал: «Она — красивая и я — может быть, и у нас мог бы получиться хороший секс». И в его райском воображении она отвечала ему: «Да, Толенька, ты красивый и я красивая, и у нас мог бы получиться хороший секс»... В его воображении, приближенном к земному, она отвечала, печально: «Я тоже люблю тебя, но очень платонически». А в совсем реальном и даже не воображении, она смотрела презрительно и, покраснев, отвечала что-нибудь неприятное, например, о его ушах. А впрочем, ему не хотелось додумывать этот вариант до конца. Несмотря на всю вероятность именно этого исхода. Толе никак не хотелось верить в это.

А Катя смотрела на него и думала: «Я никогда не буду принадлежать этому самоуверенному эльфу», -— и сердце ее обливалось горечью, и обидой, и гордостью. «Особенно после этого», — добавляла Катя и покусывала нижнюю губку, пухленькую и розовую без всяких помад.

А эльф тем временем грустнел и уходил курить, потому что ни говорить, ни молчать было не о чем. Ничего кроме раздувшейся, как жаба, обиды.

Эльфом Катя прозвала его оттого, что уши у Анатолия были не по-славянски и даже не по-человечески заострены вверху. Нет, расположены они были не на макушке, а как у остальных людей, но имели такую вот непривычную форму и, казалось, не хватает только кисточек вверху, или короны, плаща и слюдяных крылышек, чтобы Толя стал всамделошным принцем-эльфом. Тем более он был бел лицом и аристократично тонок чертами оного и даже когда печалил лоб, казался горюющем о короне принцем, а не задумчивым Кинг-Конгом.

Но Катя ошибалась. Эльф не был самоуверен, а даже наоборот — был робок и нежен, как подснежник, и очень стеснялся своих ушей, которыми его тыкали с самого детства, уши как у Гитлера. Гитлер, Гитлер, под мостом, поймали Гитлера с хвостом... Все, кроме мамы. Мама говорила, как у котика. А папы не было, будто это был волшебный папа-эльф, который в одну прекрасную ночь подарил маме маленького эльфа Толю, и улетел дальше по своим сказочным делам, в заграницы. И если появлялся, то прямиком шел в свой грандиозный кабинет на второй этаж. Шел, шел, пока не вырос Толя, пока не умерла мама, он все прямиком шел в свой кабинет, и только теперь, под семьдесят, обнаружил, что у него нет мамы, нет внуков, а только печальный эльф Толя, знавший папу скорее по фотографиям в научных трудах, чем живьем и по-человечески, по-сыновьи, будто сирота.

 

Так Катя прозвала его Эльфом, и в странный этот мартовский день не сказала Толе ни слова, даже на ЗдравствуйКатя, только кивнула головой, не отрываясь от Стивена Кинга, зашла за шкаф, вышла из-за шкафа, поглядела долгим рассеянным взглядом на выпавшую из пальцев Толи ручку, и, стремительно покачивая бедрами, ушла из кабинета, вернулась, а позже исчезла совсем.

Когда Толя вернулся из курилки, Кати уже не было. Он ждал, томился и печалился, и в конце концов достал из портфеля записную книжку, подвинул к себе телефон, чтобы позвонить жене, выругался на себя за то, что достал записную книжку, и сразу же открыл ее на домашнем телефоне Кати, которым ни разу еще не воспользовался. А сейчас воспользовался бы обязательно, так хотелось ему поговорить с Катей, но глупо было звонить ей домой, когда она на работе в двух шагах от него, и он снова вспомнил чулок, обложку со Стивенкинговскимсиянием, и закурил с горя прямо в кабинете...

Пошел, открыл окна все, зашел за шкаф; поправил на кресле гобелен, принесенный Анастасий Александровной месяца два назад, и уселся, продолжая курить сигарету, из которой тонкой струйкой, похожей на подпись начальника под заявлением об увольнении, вырывался дымок...

Эта беда длилась уже с самого утра и казалось, что теперь навсегда и необратимо... И еще раз — как же не вспомнить чулок, здравствуйкатя... И Толя курил и стряхивал пепел в чашку с остатками заварки, грустил, грустил, как настоящий эльф, и постукивал пальцами по подлокотнику.

Дверь кабинета хлопнула, и грустный эльф умер в Толе. Если это Федор Ильич, то грустного эльфа ждал смертный выговор и лишение премии, но самое ужасное — расположения. Потому что Федор Ильич испытывал расположение очень редко и к немногим. И Толя даже не догадывался, что Федор Ильич просто терпеть не мог его и его, по словам Федора Ильича, крысьи уши.

— Тук-тук, -— сказал кто-то. — Есть кто-нибудь живой?

И Толя успокоился — голос принадлежал Андрюхе — коллеге и близкому знакомцу еще со студенческих лет.

— Ага, -— тем временем игриво продолжал Филипович. — Есть здесь некий смертник, осмелившийся испортить казенный воздух...

Андрей сказал это почему-то тоном Шеремедовской жены. Если Толя по рассеянности закуривал дома, в зале, у ног видика, — где бы она ни была, в какой бы комнате ни находилась со своей вечной книжкой В.Токаревой — она прибегала и страшно заинтересованным тоном спрашивала, кому тут жить надоело?! А Шеремед бормотал что-нибудь невнятное: Леночка, это-я-случайно, прости-ради-Бога, ой~йй, ая-яй... Тогда Лена открывала форточку и понимала, что этот человек безнадежен, что он уже не научится зарабатывать деньги; что их студенческая любовь, начавшаяся из взаимной симпатии три года назад на день студента 17 ноября глубоко эаполночь и Лениными молитвами переросшая в семью, возможно ошибка, причем собственно Елены ошибка... В чем, конечно, признаваться не хотелось. И по этому поводу детей Лена покамест не собиралась покупать, и единственное, что спасало брак, — это Толин папа-академик, Александр Михайлович, инвестировавший молодых квартирой, техникой, деньгами и машиной, обещанной Леночке к середине лета. Папа-академик ждал внуков, а Лена ждала машину и четырехкомнатную в двух уровнях квартиру, в которой одиноко жил вдовый, старенький-старенький знаменитый академик. И с затаенной печалью оба они, и Лена и Александр Михайлович, понимали друг друга и не понимали Толю и его странное, можно сказать, подростковое увлечение фильмами. Он знал, конечно, канны-страны и континенты, названия, актеров-режиссеров, но было же у него в жизни еще что-то, во что, собственно, не верилось родичам. А может быть, и самому Толе...

И жена качала головой, глядя на него, и говорила: «Ты, Шеремед, в прошлой жизни был кошкой, и тебя по чистой случайности перевели в люди, но ты не волнуйся — в следующей жизни ты вернешься на свое место, и снова станешь поросенком...»

— Почему поросенком? — обиженно оглядывался на нее муж, оторвав на мгновение взгляд от экрана.

— Потому что все мужчины — свиньи, — отвечала она, понижая голос, и подбирала с пола кассеты, несмотря на небурное сопротивление своего неперспективного мужа.

Но вместе им было хорошо, можно даже сказать, что семья была дружная: после ужина он сливался с креслом перед видиком, а она с пачкой крекеров, очередным романом Токаревой и телефоном плюхалась поперек широкой супружеской кровати. 

Поняв, что исправить его невозможно, она успокоилась и зажила своей жизнью, и вскоре начала считать себя счастливейшей из смертных, а мужа отличала от мебели только по редкому рассеянному сигаретному дыму из зала, кассетам-газетам, забытым им на полу у кресла, или в дни, когда Толик забывал купить батон и молоко. Но самое главное, они не мешали друг другу жить пошлыми порывами любви, страсти и тем более ревности, быть может, оттого, но это уже не важно...

 

Коллега же Шеремедовский был человек хоть и привязанный в какой-то степени к американскому кассовому кинофильму, и работал он там же где и Анатолий, но все же ухитрялся и на этой, казалось бы, безденежной работе приобрести халтуру, не имеющую никакого отношения к собственно работе, или привнести в Институт что-нибудь новое и нужное для распродажи.

И теперь Андрей стоял посреди кабинета, постукивая чем-то пластмассовым о стол, видимо Толин, и спрашивал о находящихся в комнате № 305 смертниках.

Но внезапно с Толей нечто произошло: он ощутил покалывание в ушах, лицо его опечалилось гримасой непонятного и, наверное, непривычного ему раздражения и когда Филипович заглянул в гардероб — там никого не было. Только слегка был примят на желтом кресле старый протертый гобелен с Красной Шапочкой и Серым Волком в окружении малахитовых круглых кустов; примят так, что казалось, будто у волка четыре ноги, две руки, и голова Красной Шапочки, и в корзиночку ее падают малахитовые шарики. Андрей долго смотрел на странную эту мутацию, и еще смотрел — в одной из кружек кружился между чаинок набухающий желтым, скорченный бычок «парламента».

Андрей постоял еще полминуты, хотел было сказать что-то, заглядывая за шкаф, но передумал... Тяжело вздохнул, — но тихо, как задыхающаяся рыба -— и сердце его неприятно сжалось. Положив черную кассету возле кружки с бычком «парламента» и помявшись еще несколько секунд, он вышел, сразу как-то осунувшись и ссутулившись, и решил, что все дела надо срочно исправлять.

И лишь за пределами кабинета полураспрямился, и только около двери Федора Ильича на лице Филиповича нарисовалась преуспевающая улыбка, а руки как-то само собой вделись в карманы. И это не напрасно, ибо на все привнесения Федор Ильич имел не только скидку, но и, сами понимаете...

После того, как захлопнулась за Андреем дверь кабинета № 305, Толя помолчал, прислушиваясь, еще несколько минут, а затем вышел из шкафа, и дверца оного пронзительно простонала... «Какой ужас, подумала дверца, что было бы, если бы Андрей заглянул в шкаф!..»

«Да-а, холодея, подумал Толя, было бы очень неприятно»...

И тут Толя увидел — кассету.

 

В этот противный день седьмого, нет сегодня восьмое... в этот противный день восьмого марта, о. Господи, обомлел Толя, я ведь действительно кретин, и Катя ужасно обиделась. Она ждала цветов и поцелуев (он так и подумал), а я сказал здравствуйкатя!.. И Толя сразу же вспомнил как, по его мнению, идиотски он улыбнулся ей здороваясь, но это только начало, а потом еще Федор Ильич и разговоры с Андреем в курилке (и зачем я залез в шкаф?!), разговоры пустые, когда все мысли кружились, витали и увивались вокруг медноволосого существа и снова, о, Боже, на ней же не было, да, не было ничего проклятого и кружевного и — почему я такой родился?! — и блузка и юбка ее абсолютно не виданные еще им (Катя бы подумала, ткань «невада», разрез в самую пору — до начала кружев чулка, и Катя подумала — не шаг, а два навстречу); а я ничего не сказал ей, ничего не отметил и не похвалил комплиментами... И тут Толя понял, что да, не шаг, не десять, а разрез как я-тебя-люблю, и понял, как он. Толя, меркнет, меркнет вместе со своими ушами...

И зачем было нужно выходить-идти в курилку, мориться, где надменный Федор Ильич со вспотевшей лысиной и оттопыренной губой говорил, да, да, да на все Андрееве, а Филипович прицокивал — да, да с кассет начиналось, да, да... И Толя вспомнил о том времени, когда Андрей, однопараллельник, носился с этими кассетами, всем подмигивая двумя глазами сразу, и показывая большим пальцем «класс»... И «Нравится? Дарю!» — «Спасибо!» — с которого началась их дружба... А потом институт, мучительная дрема за двоих, потому как Андрюха числился, а Толя дремал, и Федор Ильич хлопал по плечу появлявшегося в неделю раз Андрея, молодец, молодец, а на Толю смотрел, смотрел и решался отправить его в кабинет № 305.

И снова вот это молодец, молодец, и да-да теперь опять кассеты и да-да-да, дела теперь туго, и ха-ха-ха, и я зайду, и бывай...

И скучно и противно. Толя вернулся, а Кати нет. И вот черная кассета, мулька на много часов, и ни знака на ней, ни признака, что Анатолию даже прокусить ее захотелось, только бы узнать что там, может быть, новый с Дастин Хоффманом или еще какой стервой?! Но заглянуть туда, внутрь и увидеть он не мог, ибо эльфом был он только для Кати.

Неожиданно для себя, Шеремед зевнул, будто охнул, и решение пришло с кислородом. Толя повернулся на каблуках своих модельных туфель на все 180 градусов и, оказавшись лицом к шкафу, отсалютовал дверце, и снова на 180, и решил, и ушел, без спросу!

По коридору он бежал-крался, как пятилетний мальчик мимо спальни смотрящих телевизор родителей, — держась стены бежал он, короткими перебежками, и слегка на полусогнутых, и прижимал к сердцу единственное родное, что осталось у него, — черную загадочную мульку.

Благополучно миновав опасный коридор, Анатолий понял, что забыл на столе записную книжку, но возвращаться было уже поздно... Ладно, думал он, позвоню жене из дому... И тут его разозлило, что вечно он должен звонить, а зачем? почему? «Дорогая, уже еду, ставь ужин». Или на работу — Леночка, что там надо? И все равно днем, как правило Лены не бывало: А? Кого? Шеремед? Елена? — будто там были десятки Шеремедов Елен, — А? Да? На обеде... И черт знает когда начинался этот обед и когда заканчивался, и тут Анатолий вспомнил, что хотел уточнить — всякая мелочевка, мыло, паста, молоко, пол черного, батон, и черт возьми, не в руках же нести, думал Шеремед счастливо, и внутренне весь заливался смехом, каким-то совершенно детским смехом, от своей неожиданной храбрости, и видел мечтательно, как наденет он свой синий замечательный халат, как замерцает синим-синим экран, и Дастин Хоффман, зарычав по-львиному, облизнется и посмотрит прямо в душу Толе своими чистыми пустыми глазами. «Нет, решил Толя, я не буду смотреть, думал он так, покачиваясь в троллейбусе, только надену халат, посижу в кресле, попью кофе покурю в зале(!)», это он тоже решил. «А может, и посмотрю»... Но обязательно — халат, думал он. В этом шелковом халате он казался сам себе по меньшей мере Майком Хаммером, или Тараненной из «Чтива»... Жена говорила — Квентин Буратино, только колпака не хватает дурацкого...

Ха-ха! — в ответ на прежнее задорно пронеслось в голове. И выпрыгнул из троллейбуса на своей остановке, и летящей походкой побежал домой, перепрыгивая лужи, и знал точно, что обязательно посмотрит, и смех клокотал в его горле, щекоча. И было у Толи чувство, что Дастин Хоффман, что вся эта черная мулька сто-тысячекратно важнее всех медноволосых кать, подтягивающих колготы и закрывающихся стинговским сиянием, и думал, да ну их всех к черту и тем более пушистую лысину Федора Ильича, и дверцу шкафа, и тем более записную книжку... И обязательно Дастин Хоффман, а не что-нибудь... Андрей знал, что нести...

..................................................

Окончание

«Дар»«Москва-Москва и мимозы» — «Майн кампф и кружева “Майн кампф”»

«Многоэтажное одиночество». О поэзии Андрея Тимченова

Оплата тура онлайн как Оплатить тур. - Guru-tour.ru . Все сайты казани kzn казань посуточно snimu16.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com