Анна ПАВЛОВСКАЯ Гран-при Илья-премии 2002 г. * * * Волчьих ягод нарву и шатаясь отправлюсь в дорогу Сквозь орешник и вереск, в болоте одною ногой. Помолись хоть какому-нибудь завалящему богу!.. Я не знаю куда мне идти за своею судьбой. Я хотела б, как стадо оленей, ходить к водопою, И реветь, запрокинув на спину седые рога, И бежать от волков незнакомою узкой тропою, Слыша там, за спиною, слюну от клыка до клыка. Я же, только родившись, в парном молоке искупалась, В Сивки-Буркино вещее ухо, как шепот, вошла. И, не видя клыков, я улыбок людских не боялась, И, быть может, вся жизнь моя только частушкой была. Если встретится леший, я крепко пожму ему лапу. Если ангела встречу — мы молча с ним выкурим план. Помолись, чтоб не сразу двоих повстречала хотя бы!.. Не смогу же я сердце, как хлеб, разломить пополам! Я хотела бы вдруг набрести на такую поляну, Где стояла бы сказка хрустальным и пыльным дворцом, Где судьба моя, скажем, царевичем добрым Иваном Обернулась ко мне своим детским влюбленным лицом. Но пока я бегу, собирая букет ядовитый, Сквозь орешник и вереск, в болоте одною ногой, И кому-то стихи декламирую вместо молитвы, И пугаю оленей безумной своей болтовней. * * * Скоро зима. Как согреть тебя, папа, не знаю. Где одеяло такое найти, чтобы землю согреть? Разве костер, или в жертву богам голубиную стаю? Чтобы прогрелась твоя сиротливая смерть. Папа, ты — миф. о тебе я когда-то читала, Будто ты жил и с тобой каждый день по утрам Пили кофейный нектар, сигаретный струя фимиам. Я, как бессмертная, думала: есть лишь Начало. Папа, еще есть легенда, что все мы умрем. Ляжем с тобою в одну мировую утробу. Сбросит душа наконец полосатую робу, Вместе с тобою родные места обойдем. Вместе с тобою пойдем мы к кофейной реке, Вместе узнаем своих по табачному дыму. Папа, поверь мне, я выпрошу у херувимов Удочку, чтобы удобно лежала в руке. * * * Россия. Ночь. Змеящаяся трасса. Утробный рев чудовищных машин. Как будто обезумевший Пикассо Последнюю рисует из картин. И вдруг машина стихла, будто сердце, На вздохе ощутившее провал... Водитель вылез, горько хлопнув дверцей, И что-то непечатное сказал. Меня, как сеть, опутывала дрема, И в сон увязла я по коготок, Когда внезапно поняла, что дома Проснулся и заплакал мой сынок... За пазухою застучало время, Как будто раньше не было меня, Я вышла прочь — и очертила темень Оранжевою кисточкой огня... Шофер ругает шефа и дорогу, Машину утешает, как поэт... Я чувствую, что здесь, под взглядом Бога Мне очень много, слишком много лет... Что все это со мной когда-то было, Выкрикивала эти же слова, Мотор жалела, шефа материла... И ночь вокруг росла, как трын-трава... Мой ужас выше лиственного леса, Моя душа перебралась в табак. Погаснет сигарета — и завесой На все падут безмолвие и мрак. Тот самый, что укрыл собою папу И тот, что впереди, как лейтмотив, Где спит Москва, на каменные лапы Неоновую морду уронив... Мне хочется заплакать и напиться. Не узнаю себя, страну и год. Мне кажется, что трасса задымится И серною лавиной захлестнет, Что все эта дремучая Россия, Как бородатый выпивший лесник, Идет ко мне из леса с керосинкой, Идет ко мне из леса напрямик. В глазах его, по-воровски лукавых, Как в дедовых часах — иной отсчет. «Ну, что же вы так ездите коряво», — Он скажет нам и в хату позовет. Он нас накормит салом и морошкой, Сливовым самогоном напоит... И я пойму — душа не понарошку, И не пойму, зачем она болит... * * * Мама, мы ведь только спим? Нет проснуться силы... Почему мы здесь стоим? Папина могила? Тлею, тлею от огня Литургий воскресных... С неба смотрит на меня Мой отец небесный... * * * Оплела мой уголок Паутинки сеть. Кто не выучил урок, Тот узнает плеть. Я живу в своем углу И мету золу. У меня есть паучок И моя метла, Если б знала я урок, Вышла б из угла. Крутит жизнь меня в углу, Как дитя юлу. Если дунуть на очаг, Будет все в огне. Я растила паучат, Все они при мне. Поженю их, и потом Я покину дом. * * * Я перестала плакать, перестала Читать стихи, чтоб слышала родня. Я, кажется, сама в себя врастала, И поняла — нет близких у меня. Тогда к друзьям свои простерла руки, Но слыша равнодушный разговор, Я поняла, что я врастаю в звуки, И что людей не знала до сих пор. К любимому вела меня дорога, Но, видя виноватый взгляд его, Я поняла, что я врастаю в Бога И больше в мире нету никого. * * * Ремесло постыдное Или божий дар?! Ты же безобидная — Русский самовар... Спечь тебе яишницу? Это я сейчас! Тяпнешь рюмку лишнюю — И почти экстаз... С пьяных глаз, как водится, Все начистоту: Кто ты — Богородица Или дрянь в порту? Что, моя поэзия, Скольким ты дала Белую и лезвие В ящике стола?.. * * * Мне муторно от страха, Тупая боль в глазах. Луна — как черепаха В холодных небесах. И темнота, и крыши, Как плахи... Страшный Суд. Опять придут бесстыже И паспорт заберут. И скажут, забирая: «На все тебе три дня»... Москва моя родная, За что ты так меня?! Спросить бы у прохожих — Идти теперь куда? Я думала, я — Божья, А ты мне — лимита. Я что тебе — заноза? Тротил? туберкулез? Светляк звезды сквозь слезы В зрачки ко мне заполз... Далекие, чужие Грохочут поезда... Я — твой поэт, Россия! А ты мне — лимита... Рассказы «Многоэтажное одиночество». О поэзии Андрея Тимченова | 
