ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна ПАВЛОВСКАЯ


ДАР

Окончание. Начало здесь.

..................................................................

Дверь в купе открылась, и в первую минуту у меня даже в глазах потемнело, до чего женщина эта была похожа на маму, только глаза — карие, темный каштан, и волосы таким же неопрятным каре, только что темный платок на голове, и золотые — цветок с рубином — серьги, уродливые до отвращения, моя мама не любила золото носить, она хранила все свое в небольших железных баночках из-под чая и говорила — на черный день, хотя все дни были черными там, как земля эта проклятая, на которой эта проклятая чечевица всходит!

Женщина тем временем поставила сумку под сиденье, села, и тоже принялась смотреть на меня. Мне показалось, она только обликом была чуть-чуть похожа. В ее взгляде не было ничего злого. А у мамы взгляд всегда был тяжелый, как только у Атланта, наверное, и душный, что настой полыни, лютый взгляд... И я не могу представить, что она когда-то была молодой, что могла любить, а ведь папа рассказывал, как раньше они любили друг друга... Нет, не могу, неправда! Ведьмины глаза! А у этой скорее любопытство... Только руки нехорошие у попутчицы моей, часто деньги держат, нехорошие деньги...

— Я — болгарка, — вдруг быстро заговорила она.

Никакая ты не болгарка, с первой же интонации поняла я, а она достала из-под сиденья сумку — и не лень! — и расстегнув, стала доставать оттуда жухлую дубленку, объясняя, что все деньги у нее украли, и она не знает, как ей быть дальше, вот последняя дубленка из Белграда, и она уступит ее за полцены — за пятьдесят, что ли, долларов, а дубленка очень хорошая — крепкие швы какие — и как раз на мой рост... И всякая такая чушь... Давно не приходилось слышать столько отборного вранья в один присест...

Я, признаться, обрадовалась, но не дубленке, во-первых сентябрь, тепло еще, да и не ношу я такие вещи, от них смертью пахнет, как сейчас купе заполнилось кислым запахом овчины, и запах этот, запах страха, не перебить даже теми кислотами, в которых вымачивалась шкура животного, и ни чем другим... И я увидела сразу, как овца вырвалась и побежала... Яблоневый сад небольшой, скорее даже не сад, а огород с десятью, может больше, деревьями, густо яблок и под деревьями, на грядках моркови и помидоров много опавших, помятых плодов, и от этого в воздухе запах яблочной мякоти. А овца бежит по вытоптанной петляющей тропке, бежит с круглыми от непонятного ей страха, слезящимися глазами, и опадки — желтые с алым, налитые соком — с густым хрустом отскакивают от ее копытец, и словно красные мячики прыгают по тропке в разные стороны. И за опадками, забыв про овцу, с тявканьем несется, растопыривая лапки, неуклюжий большой щенок, весь темно-серый с молочной мордочкой; поймает яблоко, раскусит, так что сок брызнет, мотнет мордочкой, отбросит, и за следующим...

А овца блеет и бежит, и ее, наконец, догоняет жилистый прямой старик, весь седой, в зеленой старой рубашке с петличками для погон, левой рукой обхватывает овцу за шею, задирает ей морду и резко... А в правой у него огромный охотничий нож с коричневой наборной ручкой... Овца со стоном припадает на передние ноги, на колени и валится, дергая ногами, на бок, хрипит, и застывает с широко открытыми стекленеющими глазами, из ноздрях застывает алая кровь... Щенок, скуля убегает от ее стонов... Овцу поднимают и привешивают за ноги к планке, прибитой между двух яблонь, и снимают, аккуратно отделяя шкуру от мяса... ну вот эту дубленку... Но не это... это вспыхнуло, как пламя коптилки, синеватым огнем, и угасло... я смирилась видеть исток вещей, и это уже не смущало меня теперь... в городе миллионы дубленок, курток, шуб, кошельков, свиньи, овцы, волки, собаки, ягнята, телята...

Мне было всегда... я всегда любила, когда меня обманывали. У многих это выходило так просто, как дышать, и самое главное, мне было жалко их, когда я чувствовала, что они не могут без этого, что им это нужно, что это игра очень важная для них, да и брали они немного — я нищим больше подаю, чем они брали... Особенно те, которые улыбались, особенно те, что были счастливы от этого, и мне всегда было приятно изобразить из себя рассеянную покупательницу, и уходя, ощутить затылком их взгляд, не то что бы благодарный, это был презрительный взгляд... но... Это может показаться бредом, но каждый раз? оставляя им деньги, я чувствовала, что у меня прибыло сил, меня просто перехлестывало, и еще я знала, что непременно, тотчас же найду эти деньги — таков закон денег, как бы ни радовались обвешивающие меня, хотя мне не было жалко, никогда... И это закон всего... Но только если я видела обман, и добровольно отдавала. А если не замечала, то сил убывало, пусть ненадолго, однако убывало... Но все равно  украденное не будет к добру, никогда, ни за что... И Катьке так всегда говорила, не бойся терять — найдешь вдвое...

И здесь, когда заговорила моя болгарка, я ощутила предчувствие силы, но усталость прошедшего дня, и к тому же боль в ноге дала о себе знать, и к вечеру мне всегда становится плохо, мне страшно... Когда Катька узнала обо мне это, она захлопала в ладоши и сказала: Как здорово, Шурка, я тоже хочу!.. А я ответила ей, знаешь, Катенька, вот ты днем смотришь, а ночью закрываешь глаза... А я вот и днем, и ночью, и если б знала что, я закрыла бы, но я не знаю... И это пытка...

А потом Катя сказала, ты знаешь, Саша, я люблю тебя, но мне страшно, я хочу не видеть тебя больше, — и ушла. Только, попросила, порчи не посылай за это. Она ушла. Порчи, она сказала, не посылай. Как будто я только тем и занимаюсь, что порчу насылаю, будто я ведьма. И осталась я совсем одна со своим слюнявым братом, и мечтой об Игорьке, о том, как я вырвусь в конце концов из темного этого дома, и тогда получится у меня жить, как все живут, по-человечески...

Конечно, мама узнала, усмехнулась, говорит, смотри, у меня тоже ни одной подруги не осталось. А я спрашиваю зло: поумирали? — и в упор смотрю на нее, все равно взгляд отвела, не выдержала... и чувствую, как ее взгляд мне темечко сверлит — поумирали, недобро отвечает она. А потом приснилась мне Катька и говорит, плечами пожимая, чего дача сгорела. Я от удушья проснулась, и в горле дым, и слезы текут, проплакала ночь, а больше не стала. Уеду.

Мои родители, как подумать, страшные люди, нет, внешне они очень даже симпатичные и мать в свои пятьдесят... но когда мне чудятся мысли их, чувства, гнездящиеся в сердцах их, мне становится понятно, отчего у них родился Петенька, и... я.

Как трудно выговорить это — «я», но это правда, я — злая, я знаю себя, бросила их — Петеньку, папу, маму, у нее же такая печень больная, так вот взять и уехать, что называется за личным счастьем... Петенька, он ведь не понимает... Как будто Бог в меня два человека вселил сразу, и поэтому на Петю не хватило. Как ужасно было видеть безобразный рост его тела, в котором не рос разум... И вот худое, ненавистное тело мое, обладающее не то чтобы разумом, но чудовищным этим слухом... И ладонями, и ступнями, и всей кожей вижу я, и тем, что под кожей, кажется, самой кровью... Довольно уже, Господи, возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих, и лечь и заснуть под можжевеловым кустом...

Меня одолевал сон, а женщина эта была так похожа на мою мать, что и пугало, но и притягивало, и я протянула ей сто долларов, пояснив, что дубленка мне не нужна, и только попросила расплатиться с проводницей за белье...

— Не нужна? — переспросила она, подавшись ко мне. Не нужна, снова ответила я, и сказала, что даю эти деньги просто так, что они не нужны мне...

Она так удивилась, что замолчала, и долго смотрела на меня не отрываясь и шевелила губами, как будто хотела сказать что-то, да внезапно у нее отняло речь. Это было забавно, но мне хотелось скорее уснуть, пока голова моя не наполнилась прошлым моим, и чужим, вагонным... Я знала, что Петя проснулся уже и заплакал, я ощущала, как горячо и больно ему от этих слез, как непонятно ему от них, почти как той овце, он не знал отчего плачет, ему просто было плохо... Я почувствовала вкус овсянки... Он же не любит овсянку, он любит пшенную кашу с тыквой, пшенку на молоке... Я еще тайком от матери изюм ему покупала, она никогда... она всегда уходила, не любила, как я кормлю Петеньку, не любила смотреть...

Когда я легла, зашла проводница, и болгарка расплатилась с ней за двоих... Потом она вместе с проводницей вышла ... Проводница эта... уж лучше вороватая цыганка, чем то, что слышалось от проводницы, даже не оглядываясь я знала, что это грузная женщина лет сорока в нечистой одежде, я непроизвольно прикрыла рукой рот, вспоминая ее. В ней было столько грязи, что господин Замшевые туфли мог еще посоревноваться с ней в этом...

А Петенька зла не знает... Петенька... он бы и у меня овсянку есть не стал... Ну ничего, поревет полчаса, и если ему дать будильник, она даст, это она знает...

Болгарка вернулась, покряхтывая да позвякивая, и я услышала, как она расставляет на столике что-то стеклянное и пластмассовое... Я оглянулась через плечо — там была водка, икра, салат в прозрачных коробочках, бутерброды со шпротами, кока-кола. Болгарка широко улыбнувшись попросила присоединиться, нет, она умоляет меня, за то, что я такая...

— Нет, — сказала я. — Спасибо, я хочу спать.

Я вечером никогда не ем, и тем более икру, да шпроты — в горло не полезет. Я отвернулась. Она постояла надо мной в недоумении, сняла с головы платок и вдруг присела ко мне.

— А хочешь, — она тронула меня за плечо. — я тебе погадаю? По руке, я от матери знаю.

— Нет! — меня перекосило при упоминании матери, пусть даже и не моей; я привстала на локте. — Спасибо, не надо. Я очень хочу спать.

Я устало смотрела на нее и не знала, что бы такого еще сказать ей, чтобы она успокоилась и отстала от меня.

— Я правду гадаю!

А я только улыбнулась в ответ и отрицательно покачала головой, мне стало грустно; грустно оттого, что она обиделась, оттого, что я не могу спокойно уснуть пока не поздно, что опять захлестнет меня все это ненужное, а она еще обещала мне какую-то правду...

Она нахмурилась и побледнела, и вдруг лицо ее снова озарилось и она указала на серьгу, кивнула быстро, и скоренько вынула серьги, протянула мне: — Возьми — золото!

— Я не ношу золото! — еще сдерживаясь, ответила я.

— Но ты сможешь его продать! — она все протягивала мне серьги и улыбалась, но уже растерянно. — Я очень верно гадаю!

Мне не хотелось ничего объяснять ей, не было сил, горел ушибленный лоб, горела щиколотка... подступала ночь.

— Не надо, — я повалилась на подушку, и натянула на ухо одеяло, потому что все это стало мне невмоготу. — Спасибо. Спокойной ночи.

— Тогда! — она резко встала, и принялась ходить по купе, вышла в тамбур, вернулась, снова вышла, и снова вот лязгнула дверь и я услышала ее сердитое сопенье: — Тогда забирай свои деньги! Я не возьму их! Она бросила мне сотку на одеяло, и та тихонько сползла к моему лицу.

Нет так нет, подумала я, хотя было странно, и неприятно, и мне хотелось оглянуться и посмотреть, действительно ли, как казалось мне, глаза ее потемнели, нехорошо, подумала я, выбросила на пол зеленую бумажку, и сознание стало потихоньку отключаться. Это был тамбур сна, а потом каким-то порывом крутануло меня, развернуло и поволокло, я была не властна уже остановить полет, который длился во сне с моего рождения, во сне окружали те же вещи, что и наяву — вагон, купе, полуоткрытое окно, в которое я, поднявшись на воздух, вылетела в — это была усталость и духота, это была овсяная каша, снящаяся брату моему, грязное белье и пальцы, пальцы, пальцы, отовсюду тянущиеся ко мне...

Когда я открыла глаза, было светло, было больно, стучали колеса, и неровно лязгал замок двери. Купе было пусто — болгарка ушла, ее не было, но оставалось еще душное чувство ее, совсем другое, отличное от вчерашнего, что-то напоминающее мне комариный укус, да, укус, но было и еще что-то — не то чтобы страх, нет — она поняла меня, чертова гадалка эта... Я резко села и застонала от боли — левая нога совсем опухла и я осторожно потрогала косточку, это не перелом, это простой ушиб, пальцы вот двигаются нормально, но щиколотка, наверное, раза в два больше, чем нормальная... Дня два помучаюсь... На лбу не осталось даже шишки, хоть за это спасибо.

И тут я заметили, что туфель нет, и я заглянула под сиденье —ни их, ни сумки не было. Это же надо, зараза! Я стала лихорадочно припоминать, что же было там — платье, джинсы, пару кофточек, белье, расческа-паста-щетка, молитвенник... Ничего страшного. Ничего страшного, а сама похолодела вся.

В дверях появилась проводница, и глядя в окно, начинал накрапывать дождь, объявила, что в Москву прибываем через тридцать минут... И поглядев на мои босые ноги, ушла. Я почувствовала, что это у нее мои деньги.

Конечно, молитвенника жалко, я его из Жировичей везла, освященный!.. У меня заколотилось сердце... Но, дура-дура, молитвенник! А туфли где взять?! И я заковыляла к проводнице. Ее купе было пусто и я присела. В пустом стакане, съехавшем почти на край столика, дребезжала ложечка.

Проводница зашла в купе и улыбнулась, увидев меня.

— У меня пропали вещи, черная дорожная сумка, там вещи, и туфли, — я, опираясь о столик, поднялась и прихрамывая подошла к ней.

Улыбка сползла с ее лица, и она рявкнула: — Если вы хотите составлять...

— Нет! — резко прервала я ее. — Мне нужна какая-нибудь обувь.

С ней, наверно, никто так не разговаривал, и она смешалась... Да и я бы не стала так, но мне было холодно, противно, и к тому же я ощущала деньги свои очень близко, эта сотка была при ней.

— Здесь не магазин для хромых! — нагло проговорила она, но вся вздрогнула почему-то, как студень, колыхнулась, и вытащила из-под сиденья драные кожаные шлепки. — Десять долларов.

— Вы что, шутите — десять?! А ты мне сдачи дашь — сотню! — не своим голосом взвыла я, и почувствовала, что в голове темнеет, мне становилось дурно, дурно до невыносимости, и не только от того, что эта бочка грязи колыхалась тут, вплотную ко мне, за своими ногами следи, дрянь, и держала в руках босоножки, которые были когда-то живым существом, в котором текла кровь, стучало сердце, которое чувствовало и радовалось, и боялось, и из шкуры которого, вырезались потом полоски... Я попыталась посмотреть на нее, но все раздваивалось, полотно пространства раздиралось передо мной, наслаивались видения... Проводница попятилась, выкрикнула фальцетом: — Берите! Бросила шлепки, и все пятилась, пока не уткнулась в стол, и стакан наконец-то упал. И тогда она подскочила, и, отстраняясь от меня, вынула из лифчика деньги, бросила их на столик, и выбежала из купе, захлопнув дверь, на которой висело зеркало, угол которого перетягивала синяя изолента, зеркало это странно болталось, ведь это странно, что в поезде зеркало не приделано, оно моталось из стороны в сторону, отбрасывая отсветы... И я поняла, что Петя робко шагнул на ступеньки, и Петенька, крадучись и смеясь, шел по ним, сначала оглядываясь, а потом забыл. Я поняла, что небо совсем светлое, и теперь он бежит, бежит, куда-то ко мне бежит, и я поняла это и не могла дышать, так стало кружиться, кружиться все — листья, листья, шуршат листья и вдруг завизжали тормоза и в груди моей повисло красное марево, и все тело, как сухая земля растрескалось болью... Красная фара лопнула, точно это был воздушный шар, не стекло, и Петя упал на бок, ноги его задергались, и вот тело стихло, рука Петеньки разжалась, у него остекленели глаза и только ручеек крови вытек изо рта на асфальт. И я увидела, что из зеркала глянули на меня черные, ненавистные глаза. Ведьма! Ведьма проклятая! Ты мне ответишь, ты мне ответишь и за Петеньку, и за Катю, и за Ваше здоровье, и за меня! За всех ответишь, от бессилия слезы хлынули у меня из глаз, и вдруг я поняла как это делается, как делается без всяких заклятий, и я сжала кулаки, плотно прижав локти к ребрам, и разжала напряженные пальцы, как дар ей, выпуская из ладоней моих что-то, чему слова нет... От напряжения, пот заструился по вискам, а воздух застыл в легких... Я просто вернула ей — Богу — Богово, а ведьме — ведьмино! И хотя ни Петеньке, ни Катеньке легче от этого уже не станет... но она узнает это на себе!

Когда это закончилось, мне казалось, что я упаду, но как ни странно в теле появилась какая-то звенящая легкость, какое-то тонкое гуденье, похожее на смех, и я впервые за долгое-долгое время — улыбнулась, я улыбнулась, взяла деньги, и одев шлепки, вышла. Нет, это не колдовство, это — как пальцами щелкнуть, и обед готов.

Поезд был уже пуст, и пассажиры успели сойти. За окном суета Белорусского вокзала, встречи, цветы, ожидание, нищие, ковыряющиеся в мусоре, персонал поезда, и рядом с ними эта грузная проводница, как я отметила равнодушно, и даже, признаться с легкой радостью, сидела на багажной тележке, и форма ее была вся пыльная, она видимо упала, и человек в синей форме, перевязал ей ногу, и помог подняться, и она заковыляла куда-то.

Потихоньку я сошла на платформу. Щиколотка почти не болела.

Игорек бежал ко мне по перрону, продираясь сквозь толпу, с огромным букетом лилий, у лилий трупный запах, но это ничего, это ничего! Все будет хорошо! Прихрамывая, я пошла к нему, к моему свету! К солнцу моему! И не знала, смеяться мне или плакать, у нас все будет, я знала! Он обнял меня и озабоченно спросил, что с ногой... но это ничего, ответила я — все будет хорошо, всего лишь ушиб, и он порывисто целовал меня, щеки, лоб, шею мою...

— Ну, что, ласточка, на такси?! — спросил он.

— Какая же я ласточка с такой ногой!

— Для меня ты всегда ласточка! А нога скоро пройдет!

— Какой ты смешной! Нога — пройдет!

— И точно! А я не заметил!

И в это время подкатил к нам на коляске безногий мужичок с белесыми глазами, и хрипло, нет, ему не нужно было много, ему надо было совсем чуть-чуть, он попросил Игоря: — Браток! Может купишь у меня...

И я машинально протянула ему эти злосчастные деньги...

— Вот это... — не отводя взгляда от купюры, он вытащил из-за пазухи старую медную кофемолку.

— Смотри ты! — просиял Игорь, и бережно взял кофемолку. — Такой вещицы у меня еще не было!

«Дар» — «Москва-Москва и мимозы»«Майн кампф и кружева “Майн кампф”»

«Многоэтажное одиночество». О поэзии Андрея Тимченова

Фотошоп 6 уроки fotozhopers.com/articles.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com