ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна ПАВЛОВСКАЯ


МАЙН КАМПФ И КРУЖЕВА «МАЙН КАМПФ»

Окончание. Начало здесь.

...................................................................

Отворив дверь, Анатолий бросился в зал, включил видик и сел в кресло. Ах, да, — кассета все еще была в его руках, он подскочил к магнитофону и вдруг услышал какое-то бормотание. Показалось, подумал Шеремед. И вспомнил о халате, и кофе, но теперь это ему не казалось таким уже необыкновенным, и, признаться, было лень. Квартира, подаренная папой, хоть и не была в двух уровнях и четырехкомнатна, но была все-таки огромна и трехкомнатна, с гигантским, как иная полуторка, коридором... Шум прояснился тем временем и Толя ясно различил голоса... соседи? Толя подошел к двери зала и точно услыхал хохоток жены, и еще чей-то, и с упавшим сердцем — а может, папа приехал (и смеется хохотком жены?!!), или квартиру затопило, или-или.. и всякая глупость лезла в голову, пока сердце не пронзил мужской бас, да и не мужской даже, холодея догадался Толя, а...

Он подошел на голоса к спальне, дверь которой нагло была распахнута, и увидел стоящего к нему спиной — Андрея в рубашке, штанах, но без носков... Носки Филиповича кучкой лежали у кровати на раскрытой книжке Вилли Токаревой, а Лена сидела на краешке постели в синем Толином халате и ноги ее (кстати, красивые, как мимоходом заметил Толя, длинные красивые ноги) были раскрыты до трусиков, если бы они были. Глядя куда-то в угол, она курила, держа сигарету в вытянутой руке, и кончиком пальца другой руки аккуратно трогала уголок глаза и моргала.

— Ты плачешь? — участливо справился Андрей и, присев на корточки, положил руку ей на колено.

— А ты не видишь?! — она указала на сигаретное облако и вдруг взорвалась вся. — Да ты что, не понимаешь, что он идиот! Да если бы ты ему сказал, я пришел трахнуть твою жену, он бы не оторвался от своего ящика, и ничего бы не подумал! Ему нечем думать, понимаешь!.. — и в голосе ее было столько горечи.

— А почему он так? — озабоченно поглаживая колено Толиной жены, продолжал Филипович.

— Ну как так? Как так?! С чего ты взял, что так?! — объясняла Лена, ероша его волосы. — Скорее всего — никак...

— Думаешь? — успокоился Андрей.

— Уверена, — и поцеловав его в висок, она добавила: — Ты принес ему что-нибудь?

Толя ошалело посмотрел на кассету и она выпала у него из рук, полетела, летела, летела» летела вниз, несколько раз перевернувшись в воздухе, и с диким грохотом упала на ковер.

Андрей и Лена подскочили и не дыша уставились на Шеремеда, который вдруг ослабел весь, обмяк и апатично сел на зеленый пуфик у двери.

Они ждали, бледные, напряженно сжавшись, боясь шевельнуться, глядя на него с ужасом, будто перед ними был по крайней мере, бешеный мясник, а не робкий, тихий эльф. И он с усилием раскрыл пересохший рот, и проведя занемевшей ладонью по волосам, спросил:

— Ты почему куришь в спальне?

Молниеносно скрутив в пепельнице окурок, жена взвилась, протягивая руки:

— То-оля! — и халат распахнулся на все ее голое тело. Красивая, зверея думал Толя, как-то отстраненно, будто в первый раз увидел ее такой голой... И вместе с тем от наготы этой было грязно и гадко, и Толя успел подумать, что настоящая красота не в коже, а где-то под кожей, и что голое — отвратительно и беззащитно, даже уши.

Андрей мотнулся к двери, и, сам не понимая как, намного быстрее Андрюхи, оказался в дверном проеме раздувшийся гневом Анатолий Александрович, еле уместившийся в узком этом прямоугольнике, упираясь в дверные косяки, подобно Самсону, сдвигающему колонны на головы проклятых филистимлян.

И Андрей инстинктивно отступил, и Анатолий шагнул за ним — таким гигантским шагом тяжеловесным, что Лена, запахнувшая уже халат так, что походила на запеленутую, случайно отлетела от мужнина плеча на широкую супружескую кровать и халат снова распахнулся, подобно безумному бутону ириса. Лена кричала, Андрей бледнел до синевы, а кулак Анатолия сжимался до белизны и превращался в каменную смерть врагам рейха. И маленький гитлер внутри Толи прокричал Майн Кампф, и многомиллионная черно-белая армия проревела в ответ — хайль-хайль-хайль!

— Почему ты Гитлер? — всплыл откуда-то снизу, из глазного дна школьный двор, сад за мусорными баками у черного хода столовки, и Толя увидел себя тринадцатилетнего с окровавленным лицом. — Почему ты Гитлер? — спрашивали его наперебой старшеклассники. — Ты же трус! Маменькин! Сосунок! Вонючка прилизанная! Сифа! — кричали они, пиная его лежачего, побитого, но не ударившего, и над всем этим, как солнце, висел белый каменный кулак Анатолия на распахнувшемся, словно ирис синем, халате неба.

И снова из глазного дна поднялась картинка, заслоняя прежнюю — сумеречный август, стадион, заплаканная рыжая Аленушка со съехавшей на шею косыночкой, Аленушка вся в веснушках желтых, с красным носиком Аленушка, с красным от слез носиком, и маленький девятилетний кулачок Толи, отлипший от лица Ильюши. Ильюша закричал, упав, и белая ярость, животная, заслонившая Толеньке сумеречный август, отхлынула от его глаз, и Аленушка вдруг закричала не на Ильюшу, обидчика, а на Толеньку закричала, пронзительно плача несправедливо: — Ты как фашист, фашист!

— Гитлер! Ты — Гитлер... — и вместе они, Ильюшка с Аленушкой, бежали за ним до самого дома, уши как у Гитлера, Гитлер, Гитлер, под мостом поймали Гитлера с хвостом... И вспоминая белую ярость, закрывшую глаза и белый свет, Толик... нет, нет, говорила мама, ты не гитлер, нет, не слушай их, как у котика, любимого котика, мама, мама, глупые злые дети, нельзя, нельзя бить. И Толенька прятался от мамы в желтом лаковом шкафу, и плакал, и не верил ей...

И белое каменное солнце медленно зашло. И Анатолий опустил кулак, продолжая неотрывно невидяще смотреть сквозь прошлое на Андрея... Андрей криво усмехнулся и верхняя его губа задергалась в тике.

Тогда Анатолий отвел взгляд и спокойно поднял кассету, и обернулся к Андрею:

— Что здесь?

— Это... Ну... — Андрей качал головой и трогал пальцами виски. — Ну это... как же его?! Да черт возьми, какая-то, а черт возьми, какого... что там?! Тебе какая разница что там? Тебе?! Какая?! Раз-ни-ца?! — нервно дергая ртом выкричал он.

— Ха-ха-ха! — жена обморочно захохотала и откинулась на подушку, не в силах остановиться. — Я же говорила! Я же... Он же... Ха-ха-ха!

— Уймись! — рявкнул Андрей, и Елена, истерично всхлипнув, замолкла. — Как тебя Ильич отпустил?! У него к тебе... В самоволку, что ли?!

— Сейчас поеду... — хрипло ответил Толя и оба старались не смотреть друг на друга, закурили.

— Дарю... — деловито сказал Андрей, кивнув на кассету.

Анатолий покачал головой и проглотил слово, продолжая неспешно затягиваться...

— Если хочешь, — продолжил Филипович, — я с Ильичом поговорю, он забудет... — карманы уже обрели Андреевы руки, и сам он стоял, покачиваясь и вырастая над Анатолием, подобно расправляющемуся надувному матрасу.

И Лена, радуясь, что обошлось, наверное, и сравнивая обоих мужчин, заметила насколько муж ее меньше — на целую голову, — и мельче что ли... Какой он хрупкий, с какой-то забытой нежностью подумала она и заостренные мужнины уши показались ей самой главной сутью любви, а деловое покачивание Андрея — чем-то весьма пошлым и низменным. И все-таки, подумала она, любят таких как он, о муже... И ей очень захотелось деловито прошлепать в кухню, хозяйски спросить с Толи за молоко и хлеб, и все это было невозможно из-за какого-то случайного-лишнего, покачивающегося нахально Филиповича, неожиданно для себя, она впервые назвала его по фамилии, а не он или Андрюша. Но, снова посмотрев на мужа, она вдруг закрыла рукой рот, и ей захотелось провалиться — что-то было в нем такое, в его спокойствии, что стало ей страшно.

— А носки подаришь? — спросил секунду спустя Анатолий, медлительно бычкуя сигарету о стену...

— Чего? Что? — недоумевающе улыбался. — Носки? — переспрашивал Андрей, не изымая рук из карманов, но все же непроизвольно отклоняясь назад.

И белое солнце обожгло ему лицо, навзничь:

— Тебе не больно? — спросило солнце, наклоняясь к самому лицу Филиповича, но не различая черт оного, и ничего не различая.

— Д-д-ды нет, — не справившись с артикуляцией, ответил Андрей, отползая от него на спине, брассом.

И солнце утопило его своим светом вторым, снова с правой в скулу.

— Собери свои вещ-щи, — сказал Шеремед, не глядя на жену. — И чтобы сегодня же...

— Толя! Я! — снова вскинулась жена, и поползла, путаясь коленками в полах халата и одеяле по кровати, к Анатолию, и схватив его за рукав: — То-олечка! — от ужаса пойманности и непонимания, от горечи, и стараясь не смотреть на распростертого, запутавшегося в телефонном шнуре Андрея, кашляющего, и стирающего алую кровь с губ...

И пока не взошло белое солнце снова, от вида болтающихся по-сучьи грудей, Шеремед выдернул из ее молящих рук свою:

— Сейчас же!— и вышел.

На улице он бежал и белое солнце застилало ему глаза, и ему казалось — еще немного и он встанет на четвереньки и, волком воя, помчится, разрывая на куски все грязное пёсье, человеческое... И в троллейбусе ему казалось, что он бежал и белое солнце тоже. И сквозь белое солнце виделось ему лицо Андрея, красное, и белый кружок печатки, белый, наливающийся багрецой на скуле Андреевой... Бежал, бежал... И тогда Толя сорвал перстень, и бросил, и тот кувырком покатился, и ударившись, остановился у черных начищенных ботинок. Толя ошалело оглядывался и ничего не узнавал, и вот клочки тумана разошлись, и он увидел пушистую лысину, и трясущуюся губу, и медленно и смутно он понял, что имя этому злу — Федор Ильич...

— Почему вас не было на рабочем месте?! — полусвистел-полушипел Федор Ильич, и лысина его краснела и дымилась все больше и больше...

— Где Петровская? — взяв двумя пальцами федор-ильичевский лацкан пиджака, спросил Анатолий.

— Петровская? — взвизгнул начальник. — Петровская?! Петровская отпросилась, а вы где были?! — и боялся смотреть на лацкан своего пиджака...

— Понятно... — ответил Шеремед и брезгливо разжав пальцы, отстранил Федора Ильича к стене и зашагал в кабинет № 305.

Зашел и обнаружил, как пусто и холодно, закинул в карман записную книжку, поднял трубку.

— Елену Шеремед можно? — и положил трубку. — Можно, можно... —отвечая сам себе...

И стал ходить по комнате, слушая гулкий звук шагов, такой одинокий звук шагов... Еще немного, и я заплачу, — подумал он, и это была первая за последние несколько часов мысль о себе... И слезы, катавшиеся в глазах, тотчас высохли. Анатолий рассеянно прошел в гардероб, посмотрел печально на гобелен с зооморфной Красной Шапочкой, сел на желтое кресло, закурил, глядя на распухший, отвратительно желтый бычок «парламента», попробовал постучать пальцами по подлокотнику, как утром, но не выходило. Прошла вечность, жалкий безжизненный стук пальцев, уже ничего не значащий. Толя пытался вспомнить — чулок... кружева... медные волосы... но комната оставалась пустой и гулкой, будто никогда никого здесь не было, а имена не имели никакого значения...

Скрипнув, сама собой распахнулась дворца шкафа...

— Привет! — улыбнулся Толя. — Приглашаешь?

Протяжно простонав, дверца отворилась чуть больше...

— Да нет, — махнул он рукой, продолжая улыбаться. — Не хочу.

Дверца, пропищав еще, приоткрылась...

— Я серьезно... — закрывая лоб рукой, ответил он. — Устал сегодня ужасно... Чудовищно трудный день... Представляешь... — Анатолий закинул ногу за ногу, и хотел было рассказывать дальше, но почувствовал, как что-то уперлось ему под ребра... Поперхнувшись дымом, он достал из кармана пиджака кассету...

— Спасибо... — сказал он в пространство и услышал, как бьется сердце и тикают часы — одинаково... Было еще полчетвертого в сердце. Толя легко подскочил и, захлопнув дверцу, воскликнул:

— Прощай, дружище! — и, показав на кассету, добавил весело: — Видно, это судьба!

И почти добежал до двери, но сделал у порога «ласточку», и прыгнул к столу, и упал на телефон, обняв его в охапку.

Как ни странно, а сегодня ему уже ничего не казалось странным, Катя была дома.

— Здравствуй, Катя! — сказал он.

— Здравствуй, Толя, еще раз... — ответила она.

— С 8 марта, Катя! — сказал он.

— Спасибо, Толя... — ответила она.

— Катя, давай посмотрим фильм... — говорил он, чувствуя, что слов все меньше и меньше, чем у дверцы.

— В кино? — спросила она. — Приглашаешь... — добавила она.

— Нет, — ответил он. — Приезжай ко мне... домой...

Катя промолчала, и Анатолий еще крепче приник к телефону.

— Я не могу так... 

Катя промолчала.

— ...Жить, — задыхался Толя. (— А... жена?! — У меня больше нет жены...)

— Тебе плохо? — тихо она спросила.

—Не знаю, — говорил он, глотая слова, как воздух. — Нет... Не знаю...

— Понятно, — и снова замолчала.

— Приедешь?

— Не знаю.

— Понятно, — слушая тон ее, говорил он. — Приезжай. У меня можно курить в зале.

— Я не курю.

— Я знаю.

— Записываю.

— Город Минск, улица Проспект Скорины...

 

Чуть позже летящим длинноногим бегом Шеремед выскочил в коридор. Федор Ильич с колотящейся челюстью терпеливо стоял на прежнем месте у стены. Федор Ильич стоял красный весь и трясущийся, будто обваренный кипятком.

Подмигнув ему, Толя хором с ним громко прошипел:

— Ты уволены, Шеремед!

И Шеремед рассмеялся и услышал в спину крысьи уши, и засмеялся еще веселее и радостнее, и ощутил, что сейчас взлетит, как аэростат, переполненный свободой и белым светом, и он никак не мог приземлить себя и в троллейбусе улыбался и подмигивал всем и показывал на кассету, и загадочно шептал: «Судьба!» А думал: свобода! И скова смеялся, и подмигивал, и какая-то девушка смущенно пробормотав, я замужем, вышла, а другая ответила что-то грубое, и Шеремед засмеялся счастливо и помахал ей рукой, выйдя из троллейбуса, и она сердито отвернулась, и он смеялся еще больше, и не разбирая дороги — то в луже, то посуху, развинченной походкой,, полуподпрыгивая-полуприседая пошел домой. Шел, шел, открыл дверь своей квартиры, будто эдемский сад, будто сам себе Господь Бог, и предстоит ему сотворение мира и женщины, и увидел стенные часы, указывающие полшестого, и сердце его было согласно со временем, но удивился все же времени он, и поразился еще раз черной, неизвестной мульке, подобно квадратному яблоку лежавшей в бережных его ладонях, и залу своему поразился, что посреди зала, подобного пустыне, сорока дням и сатане, лежал весь помятый, словно был он пластилиновый и его можно было вот так вот взять и помять, лежал видеомагнитофон, а вокруг него, как звезды — поломанные кассеты... Увидел их и содрогнулся весь, и согнулся, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение, и почувствовал, что сейчас встанет на четвереньки, и встал, и обошел вокруг всей свой вселенной, как медленный метеорит, как поверженный Бог на поруганный свет, глядя вокруг. Все потрогал, и все посмотрел, и все проверил, м еще раз потрогал, и погладил, и он ощутил такое огненное молчание в себе, сильнее которого не испытывал никогда, и он вытянул голову, не бог, и не демон, человек, вытянул голову и почувствовал, что взвоет сейчас, бесслезно, дико, но зевнул только, и вой оборвался изнутри, и Толя лег на ковре среди звезд и черного солнца помятого, и уснул.

 

Снились ему стеклянные крики, и полный, внимательный зал в мягких креслах многоокий, и сцена театра с постелью посередине сцены, и Лену с Федором Ильичом, во лбу которого — красный кружок, наливающийся багрецой, подобный женскому лону, и молчание, от которого скручивало внутренности, и тогда, когда почувствовал он, что лопнет сейчас от молчания этого, опустился занавес, близкий прохладе, и Толя понял, что занавес этот не атлас или бархат, но весь он — медные волосы, и театр молчаливый где-то за правым ухом Катеньки, склонившейся над ним нежно, шепчущей, ты не Гитлер, не Гитлер, ты словно котик, любимый котик...

И Толя проснулся и подскочил абсолютно новорожденный вскочил от назойливого мерного телефонного звука, из спальни.

— Да... Слушаю... — сказал он, глядя на синий цветок халата, свисавший с кровати.

— Ну, что?! ты?! доволен ты?! счастлив, да?! — надрывно спрашивала жена его.

И Анатолий понял вдруг, проснулся окончательно и понял. Нажал рычаг, и ему уже не было жаль жены. Захватив с собой халат, поспешил в зал.

Взъерошил волосы он и снял пиджак, небрежно бросил на диван его, и собрав в свой халат весь хлам с пола, черный мятый хлам в зале, завязал узлом все, и вынес синий мешок к мусоропроводу... И когда вернулся, еще на пороге стоял он, и взгляд его снова уперся в кассету, лежащую под зеркалом в прихожей, и ощутил, что уши прижались к голове, и снова тяжело и больно дышать...

— Что же, — сказал он. — Что же... — в полусне, и вдруг почувствовал, как шелестит медный занавес, и открыл глаза, и попросил:

— Катя, — будто от этого слова ребенок родился.

— Я смотрела на тебя несколько минут, а ты меня не видел... — улыбалась она.

— Если бы ты не пришла, я, наверное... — ответил он, проводя ее к себе, бережно, как хрустальную.

— После захода солнца нельзя выбрасывать...

— ...Видеомагнитофоны?

— А ты выбросил? — улыбалась она.

— Да, выбросил... — отвечал он радостно.

Катя изумленно улыбалась:

— А как же мы будем смотреть фильм?

— Очень просто, — вдохновенно ответил Толя, и ласково стал потихоньку вытягивать пленку из мульки. — Держи... — протянул он Катеньке темную ленту, а сам пошел впереди, разматывая все больше и больше, пошел, накручивая на ручки шкафов и лампы, и стулья, а Катя шла за ним, ошеломленно глядя на тихую его улыбку и на темную пленку, и шептала:

— Какой интересный фильм...

— Потрясающе интересный, — отвечал ей Толя. — С Дастином Хоффманом...

— И Брюсом Уиллисом, — подхватила она.

 — В главной роли? — сомневался он. 

— Вряд ли... — откликалась она.

— Наверное, — соглашался он, и смотрел на нее, улыбаясь нежно.

«Это все розмарин и лавандовое масло, и масло иланг-иланговое»,— думала она...

«Это все свобода», — думал он. — «Маленький крючок и медный занавес», — думал Эльф... И они все шли, шли по бесконечным комнатам, и разматывали темную ленту, и Хоффманы, и Уиллисы, маленькие и черные, смотрели на них завистливо и обиженно с темной ленты, и понимали, что никому не нужны и не интересны... А только иланг-иланг, маленький крючок и — медный занавес...

25-27.11.2000 г.

«Дар»«Москва-Москва и мимозы» — «“Майн кампф” и кружева “Майн кампф”»

«Многоэтажное одиночество». О поэзии Андрея Тимченова

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com