ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Виктория ОРТИ


ТАПЕР ИЗ БЛИННОЙ НА МОНМАРТРЕ

рассказ

 

1.

Алиска родилась узкоглазой коричневой девочкой с упрямой волоснёй и мерзким характером. Ей, видимо, на роду было написано заболеть пиелонефритом и валяться по больничным койкам. Запах детских пижам и взрослых врачебных халатов, постелей и пюрешки из столовки стали антуражем Алискиного детства, но — слава Богу, она научилась придумывать сюжеты сказок, разглядывая светотени на стенах палат. Больничные коридоры чередовались со школьными, врачебные осмотры — допросами учителей, запах таблеток — запахом мела и чернил в тетрадных линейках. Жизнь потихоньку приобретала смысл — тот непонятный смысл, о существовании которого Алиска и не подозревала, а только чуяла его присутствие. Будто воробей — весну.

Да она и была похожа на воробья — нахохлившееся чудаковатое дитя, не умеющее носить пионерский галстук и уродливо пахнущую форму. Дитя, не умеющее жевать докторскую колбасу или ириски, икающее от лимонада и сипящее от мороженого. Дитя безвременья под названием восьмидесятые. Дитя, пропитанное глупостью пейзажа, из которого вышли и мы — серых хрущёвок с непонятной надписью «Галантерея», последних судорог социализма и песен рыжеволосой монстры-менестрельши.

Алиска была нехороша из-за переизбытка нервной прелести, слишком уж смугла и вихраста, слишком уж непонятна и задириста. У неё не было друзей, тем более — подруг. Ну, разве что — рыхлая Софка, с которой тоже никто не дружил, они сбились в единое, чтобы не было так одиноко глядеть на пасмурное небо и прислушиваться к дождям.

Девочки росли, прожёвывали бутерброды с колбасой и голландским сыром, переживали школу, взросление, первые месячные, первые безответные влюблённости, — кому они были нужны, две никчемницы — худая и толстая, стесняющиеся своих слишком-худых-слишком-толстых ног.

Алиска умудрилась закончить школу без троек, Софка — похуже, она ведь была ленива, как все рыхлые подслеповатые девочки. Но ничего страшного, «уды» по физике и химии — почти банально. Они разбежались в разные стороны, отгуляв выпускной бал, на который Алиска притащилась в одинаковом платье с Аней Максимовой и поэтому пропряталась за широкой Софкиной спиной до самого прощального прощания с орущей и непонятной кодлой подросших детей, упругим шагом идущих строить будущее. Но Алиска не имела никакого понятия об этом самом будущем, все её размышления о нём сводились к а будет ли завтра дождь и а смогу ли я на старости полететь на Венеру и пожить в космической гостинице?

Алиске повезло — в институт не поступила. Поэтому целый год был подарен ей на отдых и наблюдение за жизнью Города, о котором она знала не так уж мало, но и не так уж много, ведь жилищем её была средней руки хрущёвка на Гражданке, а вовсе не роскошный дом старого фонда на Петроградской.

В метро разговорилась с милолицей молодой женщиной, познакомились, зацепились душами и подружились. На смену Софке пришла Женечка — стройная и густоволосая, пахнущая ландышем и вязаной кофточкой, умеющая заваривать чай и печь оладушки. Живущая в центре Города.

Они ходили в Эрмитаж и в Филармонию. Бегали на полуподвальные спектакли — смотреть на полуживых-полупьяных актёров, прятались от дождя под одним зонтиком, испуганно взглядывали на редких забияк, говорящих им «де-вочь-чки...».

Алиска открывала мир, в котором жили сфинксы и наяды, кариатиды и аркады, ветки на фоне Инженерного замка. Она познала Город, наобещала ему вечную любовь, любование, полёт Алискиной души — в объятия бронзового ангела, склонившего голову в недоуменном покое.

 

2.

Алиске исполнилось тридцать. Ну да, она отучилась в каком-то институте, название которого выговаривала с трудом и нехотя. Ну да, почки вроде бы работали, не сбивались. Врачи говорили рожайте скорее, Алиса Михайловна, и Алиску знобило. Рожать было не от кого. Не то, чтобы не от чего. Мама старела и сжималась, пытаясь высвободить дочери как можно больше жизненного пространства: воздуха, квадратных метров, нечастых солнечных лучей на стене. Надо бы не замечать этого, думала Алиска, очень уж нудно становится на сердце. Но время чапало себе, чапало — без оглядки на бывшую девочку, всё так же прислушивавшуюся к вечным дождям за окном.

Эпоха была не эпохальной — скучнейшее безвременье. Появлялись и исчезали герои, страна влюблялась в них и забывала предыдущих, магазины заполнялись непривычными товарами, комнаты — компьютерами и факсами, душа пустела.

Хотелось чего-то, непонятно чего, даже и не семьи, а вот этакого-такого, чтобы мурашки перемешались с дыханьем, а душа — стекла бы в кончики пальцев и гладила бы, гладила звучащую Вселенную. Что это и о чём это, Алиска не знала. Она прибегала к Женечке попить чайку и поесть вкуснятинки — вечных оладушек с клубничным вареньем. Поговорить о-том-о-сём, похихикать над одинаковыми сослуживцами, повздыхать над альбомом Ренуара, плечи и глаза, ну где он взял эти плечи и глаза...

Однажды Женечка позвонила Алиске и проговорила невнятным голосом: — Лиска, давай мотанём в Париж, Вадик спонсирует. Вадиком звалось существо мужского пола, мужского возраста и наклонностей, обожающее образ румяной и скромной курсисточки в лице Женечки и поэтому совершающее регулярные наскоки на нежную Женечкину плоть. Наскоки сопровождались пришёптыванием, свистящим дыханием, дрожащим подбородком и — в самом ненужном месте — долгими всхлипываниями, объяснениями в любви и жалобами на неудачную семейную жизнь. Ну, в общем, как всегда...

Существо маялось комплексом Портилло. Нет-нет, не ищите в словаре, не перебирайте вереницы литературных персонажей, не надо. Комплекс Портилло — всего лишь маета женатого мужика, любящего незамужнюю курсисточку и уверенного в том, что он портит ей жизнь. Переживает, но портит. Портит, но переживает. Почти как в Италии. В Италии, говорят, мужики не торопятся даже жениться. Любят итальянскую маму.

Комплекс этот порождает извилистую цепочку подарков. Конфеты для кисоньки. Колечко для кисоньки. Духи для кисоньки. Ну, а если котик не рухнул в безденежье в тех передрягах, от которых только ленивого не трясло в России, то можно и путёвку в Париж. Для кисоньки с подружкой.

Париж был мечтой — вечной и недосягаемой для советской женщины. А вот для постсоветской — правда, смотря какой, — досягаемой и временной, ибо на гороизонте маячили Рим, Мадрид, Афины и Иерусалим. Лепота, только бы в предотъездной горячке не забыть купить блокнотик для заметок и только бы не лениться записывать для друзей корявые строчки о площадях, музеях, ресторанчиках, вперемешку с гид сказал, гид показал, гид рассказал... Да, и ещё — фотоаппарат. Пополнить альбомы радужными фотками всё тех же площадей, музеев, ресторанчиков, улыбающегося гида, гостиничного номера и витрины наимоднейшего бутика.

Алиска с Женечкой быстренько собрали захудалые чемоданчики, наманикюрились, сэкономили на педикюре (сапог — не босоножка), прикупили по палочке сырокопчёной колбаски и пачке галет и взлетели. Прямиком в питерское серое небо, оставив внизу барокко, шпили и бронзового ангела, склонившего голову в недоуменном покое.

 

3.

Декабрь в Париже не похож на декабрь в Питере. Слабоват. Всего лишь нежная изморозь ложится на асфальт, утренний иней тает в одночасье, воздух свеж, а солнце не заслонено снежными тучами. Полусапожки и брючки вполне уживаются с Парижем, перчатки и сумочка не индевеют от холода, а тепло и уютно прилегают к руке.

Алиска и Женечка гуляли по Парижу с утра до вечера. Женечка щебетала весенней птичкой, но Алиска насторожённо и упрямо всматривалась в этот город, не находя в нём ожидаемого: Сена оказалась узенькой речушкой, наподобие канала Грибоедова, мосты — мосточками, соборы — недорослями, даже дворцы — непонятно чем. Правда, продавцы каштанов радовали глаз, арабские мальчишки, заменившие клошаров галдели на варварском французском и оглядывали парижанок с головы до ног, то ли задумывая украсть часики, то ли придумывая форму груди.

Метрополитен был грязноват и непомпезен. Попрошайки-музыканты споро запрыгивали в вагон, картавили ужасные мелодии, выкручивая старую гармонику наизнанку, собирали редкие сантимы и растворялись в полутьме и спёртом воздухе. Толпа текла равнодушно и печально, шик терялся в обилии грубо сваянных рабочих черт, запах предместий вытеснял дух столицы и устанавливал свои порядки. Новый Париж, неожиданно смуглый и наглый, открылся Алиске, она смутно понимала, что причина несостыковки с этим городом — в ней: в бабушке-еврейке, пластинках Дассена и записях Бреля, в любви к французским пирожным из кондитерской «Север» на Невском, страсти к импрессиону на третьем этаже Эрмитажа, боязни Пикассо, фантазий о том, как он, приземистый и упрямый, имел женщин, вламываясь в них подобно тем самым линиям, о которых лучше и не думать — так упруг и груб его карандаш. Небесный Париж Алискиной юности подменился земным Парижем её же зрелости. И даже Нотр Дам оказался допотопным карликом, недостойным любви горбуна.

Неделя в Париже пришла к своей середине. В плане был поход на Монмартр.

Хорошо, что он парит над городом. Вне рамок, вне социальных пособий и забастовок, вне демонстраций и карнавалов, вне толпы, хотя на нём — людно. Монмартр вне Франции, и тем хорош. Базилика Сакре-Кёра ставит вытянуто-округлую точку на быте, знаменуя переход в Бытие, ибо потолок его расписан сценами из жизни совсем другого города, неподвластного рабочим комитетам и прочей ерундистике — пейзажи Иерусалима парят над Парижем, и молодой рабби склоняет свой лик ко всем жаждущим искупления и прощения...

Алиска и Женечка вышли из собора. Смеркалось. Нужно было начинать Спуск.

Хотелось плакать и немного — кушать. Во время Подъёма они углядели череду блинных, дешёвых и вкуснопахнущих, вот и поужинаем, решили, проверили денежку и забежали в неказистое, обклеенное старыми афишами помещение. Нутро блинной было заполнено дымом будто грудь старого курильщика, блины жарились тут же, поливались разномастным повидлом и разносились по столам шебутным очкастым гарсоном, подпоясанным женским передничком в горошек. Гарсон подскочил к подругам, плюхнул на стол две тарелки с блинами; абрикосово-пахучими для Алиски и вишнёво-цветными для Женечки. К тарелкам подлетели два огромных стакана с мятным чаем, обжигающим и холодящим одновременно. Подруги взаимно пожелали приятного аппетита и проткнули горячую пористую плоть блина холодными вилками. Блины на Монмартре, подумала Алиска, это вам не лягушачьи лапки на Монпарнасе, но додумать не успела. Услышала пианино, перебор клавиш, ничего не значащий и ни к чему не обязывающий. Повернула голову и увидела тапёра, сидящего около коричневатого пьяно и нехотя, полусонно-равнодушно гладящего чёрно-белое. На крышке стояла пепельница, дымок папиросы смешивался с блинным запахом, порождая новый аромат. Алиска сразу почувствовала его и поняла, что это — любовь. Она оглядела тапёра, увидев его всего и сразу: желчные скулы, прямой нос, карие глаза с прямыми ресницами, выпуклый кадык и длинные худые пальцы. Тапёр подметил её взгляд и приосанился, сонное равнодушие исчезло, вместе с ним и желчность, — весёлый маэстро сидел за инструментом, игривые мелодии выпархивали из-под его пальцев и, прорываясь сквозь чад блинной, летели согревать озябших вечерних прохожих. Время сконцентрировалось в незримой точке Алискиной души, перемешалось с теплом и нежностью и приготовилось выдать реакцию почище термоядерной — реакцию любви тридцатилетней женщины, никогда и никем не любимой...

Час ли, два ли, пять ли часов подряд просидела Алиска в блинной на Монмартре, выкуривая одну сигарету за другой, улыбаясь нецелованными уголками губ, подпевая непонятным песням, отщипывая малюсенькие кусочки от остывших блинов? Кто считал? Женечка тихо сидела рядом, стараясь не мешать, любуясь силой, выросшей в одночасье, и полётными глазами подруги. Она тоже осмотрела тапёра, — тщедушного игривого музыканта с маленькими пряморесничными глазами и непропорционально-длинными пальцами, задумалась и застыла, похожая на ангела, склонившего голову в недоуменном покое.

 

4.

Питер ничуть не изменился. Вот только небо... Помрачнее стало и ощущение безысходности заполнило не только верхние пределы, но и улицы, облезлые дворы, безразмерные коммуналки. Даже выбоины на асфальте стали глубже. Одно лишь утешало — весна приблизилась на неделю.

Самолёт, привезший Алиску и Женечку из Парижа, вылетал и вылетал в очередные рейсы, проглатывал чемоданы и разномастную публику, не запоминая ни лиц, ни наклеек. Алиска и Женечка вернулись в свои отделы, кухоньки, телефонные разговоры. Вернулись в зиму Города, на улицы, заполненные тысячами мёртвых зверьков, приникших беззащитными пушистыми шкурками к нежной груди питербужанки, купившей шубку в стиле «недорого и со вкусом».

Город стал чужим. Алиске не хватало чего-то, она пыталась найти блинную, похожую на ту, но все питерские блинные неутешны — им никогда не постичь Формулы Совершенства, в которой дым дешёвых папирос плюс чад готовки плюс запахи повидла плюс профиль тапёра.

Она потеряла бойкость глаз и резкость суждений. Снова стала похожа на встрёпанного воробья, которому плохо и неудобно жить зимой. Слишком часто задумывалась, слишком часто отвечала невпопад, слишком редко звонила Женечке. Ни с того, ни с сего, решила переехать к Этому как его. Он давно держал хвост по-жениховски и пытался подвести черту под собственным холостячеством. Неделя совместного проживания подарила Алиске много новых ощущений: нужно было терпеть на себе чужое большое тело, готовить кофе на двоих, яичницу-глазунью, а не омлет, жарить мясо, содрогаясь от самой по себе идеи зажаривания телёнка, бывшего недавно живым. Этот как его счастливо мурчал, называл Алиску своей курочкой, мамочкой, целочкой, но очень скоро перестал чистить зубы, прежде чем лечь в постель.

Алиска поёживалась, но терпела. Она придумала себе Ребёночка-мальчика узкоглазого и взъерошенного, ползающего от кресла в гостиной до кресла в прихожей. Придумала его походы в детский садик, в школу, в институт и решила всеми силами дотянуть до весны. Она всматривалась в небо, искала просветы между тяжеловесными тучами, втягивала в себя запах Невы, ожидая появления привкуса корюшки и свежего огурца — двух самых верных вестников того, что весна уже здесь и никуда не денется. Ожидание было сродни ангельскому — сложив крыла и склоняя голову в недоуменном покое.

 

Авторское отступление на тему весны.

 

Давайте определимся. Для чего существует весна? Вполне могло бы не быть в замысле Божьем. Что бы мы потеряли? Плавность перехода к лету? Растопленные в момент снега на многих континентах и наводнения в Поволжье? Да справились бы, справились... Катаклизмами никого не удивишь... в наше-то время. Ну, разве что Эверест вдруг превратится в сопку Манчжурии, метаморфоза этакая: громогласный мужик — в вёрткую писклявую женщинку. Поэтому не удивляйтесь, пожалуйста, морозу в начале августа или жаре в начале декабря. Безропотно достаньте шубку или плавки соответственно ситуации и — вперёд.

 

Весна переполнена проклятиями сорокалетней женщины. Ещё вчера радужно садилась на диету (семьсот калорий в день и ни корочкой больше), а сегодня слезла с неё (пять оладушек со сгущёнкой и чашечка кофе со сливками) и не влезла в новое европостильное платье, точнее — влезла, но живот и бёдра вылезли...

И ужасом сорокалетнего мужчины. Кому я нужен, вместо задыхающегося, летящего ночного шёпота — усталый голос жены: «Ну, скорее, скорее же, утром рано вставать».

А старик любит весну просто оттого, что она — последняя и оттого, что жена уже не видит эти легкие весенние улыбки, а он — ещё — да.

Я знаю, что по весне просыпаются веснушки. Дремавшие раньше в укромных клеточках, укрытые легковесной кожей, просыпаются и выпрыгивают на белый свет. К солнышку поближе. Отогреться. На мир посмотреть и себя показать.

Ты знаешь, что весна нужна для того, чтобы — снова — улыбнуться мне.

........................................................................

Окончание

Health trusted health.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com