ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Виктория ОРТИ


ТАПЕР ИЗ БЛИННОЙ НА МОНМАРТРЕ

Окончание. Начало здесь.

..........................................................

 

Ну а в прошлом... Одуреваю от весны. Вот и всё. Во мне поселился Алик — ох, укусить бы его за нижнюю губу, слизнув языком капельку крови. Хрустальный котик на зеркальной подставке овевается миллионом пылинок, и я придумываю себе, что это души, прилетевшие взглянуть на себя. Да и на меня заодно. Коробка запутанных-перепутанных ниток валяется рядом с повестью немодного писателя. За окном — луч солнца, уничтожающий последнюю лужу. Что-то давит на солнечное сплетение и подступает к сердцу. Ах, как хороша весна, до чего она невыносима!

Город становится похож на неуёмного ловеласа, — ловит взгляды прохожих и, подбоченясь, втягивает поглубже обшарпанные арки, прикрывая изношенные внутренности подворотен. Наяды, триады, парки, разномастные Гераклы, медузы, сфинксы, львы и Peter the Great стараются выглядеть получше, прихорашиваются и омываются незлым весенним дождиком. Лепо-та-а!

Я и не говорю про котов. Про них и так немало сплетен. Но воробьи... Вы видели этот нагло-залихватский взгляд весеннего воробья? Все крошки мира — к его ногам, все скверы для него — нараспашку, все сапожки — мимо, оберегая воробьиное счастье бытия...

 

А вон там, напротив Марсова поля, стоит позеленевший Суворов. Показывая участь тех, кто зовёт на войну — стоять неподвижно сотни лет и под дикие голубиные оргии вспоминать месиво из кишок и земли, бывшее рядовым таким-то такого-то года рождения... Убитым весной.

 

Комариная песня проводов глупа и вредна. Как всегда. Только голубиные вОрки могут сравняться с нею занудностью. Ну, и мой раздражённый голос, отчитывающий детей за невыключенный телевизор или очередную разбитую чашку. Я вымётываюсь на балкончик и затягиваюсь никчемной дамской сигареткой, проклиная себя, диету и отсутствие морозного воздуха.

Отчего мне по весне всегда хочется морозного воздуха? Это — память о марте, в котором огуречный запах весны только-только проклёвывался, а запах мороза возвращался на денёк-другой. Погостевать. И я была сродни погоде. Ещё замороженная, но уже оттаявшая. Да ладно, проехали... Проплыли, пролетели, проскакали на стервозном жеребце юности, не упомнить теперь всего.

Да и не надо. Не надо, не надо, не надо, уберите этот колокольный звон Никольского собора и убийственный вороний разговор, прорезывающий воздух, будто грузин парнУю грудь телёнка. Сотрите эту летучую дурацкую улыбку с моих губ, этот сиреневый свет из моих глаз. Сотрите, я могу ослепнуть и оглохнуть... стоя на балкончике с дамской никчемной сигареткой в зубах, тщетно втягивая тёплый весенний воздух израильского вечера.

 

И ещё чуть-чуть о том же...

 

Каррамба и тридцать три пьяных моряка не пугают меня так, как приготовление страшного блюда под названием Рагу Овощное к пятничному столу. Да ё-п-р-с-т! — почему лук надо обжаривать до «золотистого цвета», а потом добавлять морковь? Может быть, мне хочется именно морковь обжарить до золотистого цвета, а она — ё-п-р-с-т! — чернеет жалкой горсткой каротина в луже растительного масла. Это вам не луч солнца в холодной воде!

Теперь о кабачках... Почему их надо нарезАть кубиками, когда они самим Провидением посланы на этот свет с одной-единственной целью: быть нарезанными овальчиками. Да и баклажаны — для того же. Красные перцы заносчивы и не хотят нарезАться. Жёлтые, простите, мудаковаты. Сменим тему!

Знаете ли вы, что будет носиться в новый весенне-летний сезон? Я знаю. Платья с рюшечками и шляпки с цветочками. Добавим белозубую заокеанскую улыбку, невинные ресницы «Ланком» и длинный розовый ноготь. По мне так — кошмарный сон в весеннюю ночь... Я всегда была сторонницей длинных балахонов, выстриженной чёлки и бесцветных ногтей, можно даже с заусенцем на большом пальце. Кто приказал нам отрывать от жизни полчаса и больше на бесполезную ликвидацию скорбной морщинки путём долгого втирания в неё мерзостной жижи под названием крем тональный и посыпания порошком пудра розовая. Ну, предположим, морщинку заретушируем, но что делать со скорбью? Она неустранима.

Нонка расхвасталась, что у них в Париже нынешнего сезона особо ценятся сенегалки. У них там мода на необычных. То — нигериек набирают, то — вьетнамок, то — мексиканок... Нет чтобы объявить моду на обычную парижанку, ну были ведь Пиаф, Денёв, красная Матьё, наконец. Так нет — от своих подустали, гонору много, амбиций всяческих, а нам бы что-нибудь попроще, поинтернациональней, подоступней. Злюсь я на них, на парижан, хотелось бОльшего. Хотя я всегда была в стане ярых любителей Англии, смога и прочих стереотипов типа доброй старушки королевы и смены караула.

Но вот странная вещь: отчего мне так хочется петь по весне? Выражаясь поэтически, пора гормонов миновала. Хотя — какие наши годы, уф! — да не стОит об этом. Просто весной я вспоминаю запах дождя на плаще отца. Всё, что мне осталось: вспоминать запах отца — смесь папирос с усталостью, да вот ещё и с дождём по весне. Оттого и песня у меня не получается, только хрипловатые нескладушки. Слишком больно горлу. А может — это душа подкатывает к нему и пробует вырваться, да я не отпускаю... Хочется ещё пожить и узнать, на кого будет мода в Париже следующей весны.

 

5.

Весною Алиска не забеременела. Поэтому собрала чемоданчик, чирканула Этому как его записочку Прости, мне скучно и вернулась домой. Она прекрасно уживалась с мамой, обе были наделены тем великим даром деликатности, который позволяет спокойное существование на общей жилплощади.

Припомнив честно отработанные годы музыкальной школы, накупила, наскребла по приятельским домам ноты всяческих красивых песенок, без разбору: и сборник русских романсов, и французский шансон, и песни на стихи заслуженного поэта ойкумены Резника, и — страшно подумать — американские мотивы в стиле кантри, в переложении для фортепьяно, — творение чудака-недоучки, размноженное им собственноручно на казённом ксероксе.

Вечерами Алиска подсаживалась к «Красному Октябрю», влачившему в гостиной скучное существование пролетарского аристократа. Мощная хрустальная пепельница водружалась на крышку инструмента, заполняясь бычками болгарских сигарет, квартиру трясло от смеси французско-американо-русских наигрышей. Мама терпела, но принимала парацетомольную таблеточку и запиралась на кухне — готовить обед на завтра.

Внезапно объявилась Софа. Она теперь называлась Софи, была израильтянкой пятилетней выдержки. Похудевшая и громкая, ничем не напоминала толстую Софу в мятом школьном переднике. Ну, разве что очками.

Софи рассказала Алиске про то, что все мужики — сволочи, особенно русские — инфантилы и паразиты, что израильского мужика, если не военный, тоже похвалить не за что, вечно штаны ниже ж... сползают, что она только и знает — бегать от женатых мудил, а они всё норовят за задницу ухватить, короче — плюнуть и растереть. Забыть и не вспомнить даже на смертном одре.

На этом и сошлись. Алиска повеселела и купила губную помаду от какого-то то ли круатье, то ли кутерье, то ли кутерме... Подстриглась и подрезала юбку, благо весна уже полностью утвердилась в роли хозяйки, одела петербужанок в легкие кофточки и туфли весёлых расцветок, придала взглядам недвусмысленную легкомысленность.

Софка приехала на три недели, поэтому они, прихватив Женечку, прогуливались по старым кварталам Города, разглядывая робкие почки на кустах и деревьях, галантерейный и обувные витрины, облезлых нимф и престарелых гераклов, возлежащих где не лень. Забегали в кафешки, заказывали кофе с мороженым, эклеры и сидели, обалдевая от собственной свободы на фоне спешащих прохожих.

В один из таких вечеров Алиска, задиристо хохотнув, сказала: — Девочки, а я уезжаю. На три месяца. В Париж. Оказалось, что Алиска не просто так просиживала часы в своём отделе, она умудрилась придумать какой-то довесок к программе, составляющей расписание поездов, которым заинтересовались коллеги в разных странах, а французские товарищи решили выложить некую сумму, дабы их французские поезда ходили бесперебойнее и бойчее.

Женечка и Софи переглянулись. Обе знали о том, что Алиска любит, знали кого и знали, что это глупость и блажь, толку-то никакого. Но Алиска знала о чём-то другом и поэтому улыбнулась мечтательно и спокойно, точно бронзовый ангел, склонивший голову в недоуменном покое.

 

6.

Ну вот я и приехала. Ночи здесь не такие уж длинные. Это оттого, что вечера нескучные. А мои ночи будут совсем короткими, совсем. Всего-ничего осталось — найти, притянуться, проснуться рядом... Нет ничего, что бы мне помешало найти, притянуться, проснуться рядом... Мы будем играть в четыре руки или — по очереди, пить кофе из одной чашки, выкуривать одну сигарету, наши одежды пропахнут смесью табака и чада готовки, наши волосы — запахом абрикосового повидла, наши тела — туманом Монмартра. Тем самым туманом, который выцедил из Парижа округло-вытянутую каплю Сакре-Кёра и водрузил — на самой вершине холма.

Алиска запрыгнула на первую ступенечку лесенки на Монмартр и легко поднялась по остальным. Вытащила зеркальце, помаду, взмахнула расчёской. Топ-топ-топ, цок-цок-цок стучали летние туфельки. Сердце шевелилось и перестукивалось с горлом. Она легко распахнула дверь неказистой блинной и увидела всё того же шебутного гарсона в женском переднике в горошек. Улыбнулась ему, будто стародавнему знакомому и уселась — залётным мотыльком Монмартра — за столик рядом с пианино. Гарсон принял заказ, метнулся к стойке и — о, мгновенно! — прилетел с тарелкой волшебных блинов, политых абрикосовым повидлом. Алиска потянулась было к вилке, но, застыв, недоуменно оглядело помещение, всё так же пахнущее дымом и чадом и заклеенное старыми афишами. Было пусто.

Тапёр не обитал здесь больше. Он не гладил чёрно-белые клавиши, не курил папиросы, не прикрывал пряморесничные глаза, раскачиваясь в бесстыдном слиянии с музыкой. Пространство дышало по-иному, Алиске захотелось взвыть. Одиночество и неустроенность собрались в единый комок в горле и удушили маленького трепетного воробья надежды и любви. Алиска покачнулась и начала раскачивать колокол Монмартра влево-вправо, влево-вправо. Звонарём, диким от горя, воющим в такт колокольному звону Бу-Бу-Буммм, Бу-Бу-Бумм. Она раскачала колокол горя до той самой точки, в которой звук и действо слились воедино и взорвались, опрокинув Алиску, Монмартр, земной шар...

...Огромная бабища склонилась над ней и забавно причитала на французском. Рыжие бабищины космы нависали над Алискиной стриженой башечкой, груди колыхались в такт причитаниям, веснущатый нос исторгал чудовищные всхлипы. Алиска ужаснулась и села. Бабища продолжала тарабарить, на что получила русское слово из трёх букв, устало произнесённое в конце фразы А иди ты на... Бабища всё поняла, радостно согласилась, напоила Алиску водой и помогла подняться. Рыжую звали Магда и она была хозяйкой заведения. Они объяснились на смеси английского, французского и выборочных русских выражений, Алиска сказала, что зовут её Алис, что она программист и целых три месяца собирается ужинать именно в этой блинной. Да и тапёр у вас, помнится, классный, пролепетала она, старательно разглаживая мерзкую кухонную клеёнку. В ответ услышала — да какой он там, да что он там, каждый вечер — новую мадам галантереил, так и догалантереился до срамной болячки. Домой уехал — припарки на одно место ставить. Алиска обалдела, но в обморок не упала, а почему-то облегчённо вздохнула. Магда, а, Магда, сказала она, а я тоже на пианино могу много чего забацать. Возьми меня в тапёры. Я по вечерам свободна. Магда оглядела её с ног до головы, хмыкнула и согласилась. Даже Мулен Руж не может иметь русского программиста в роли тапёра, хвасталась она потом соседкам, а те восхищённо оглядывали Магдины убойные бока и уважительно цокали языками. Им-то жизнь казалась беспрерывно-понятной, им не выпало родиться под сенью бронзового ангела, склонившего голову в недоуменном покое.

 

7.

Каждый божий вечер, распрощавшись с умными товарищами-коллегами, Алиска бежала к метро, бросала сантимы в грязные шляпы беззубых музыкантов, проглядывала афиши на стенах — длинноногие девицы щурились на плакатное солнце, приоткрывая груди и ноги на обозрение усталой толпы, шаркающей домой. Только Алискины каблучки вплетались весёлым перестуком в этот невесёлый ритм. Она взлетала на эскалаторе в объятья Монмартра и он, старым знакомцем, бережно обнимал её и провожал до дверей неказистой блинной, исторгающей из своего чрева сытую публику вместе с клубами дыма и запахом жарящегося теста.

Алиска подбегала к пианино, плюхала огромную безвкусную пепельницу на полированную поверхность, усаживалась на табурет и откидывала голову, одновременно начиная поглаживание чёрных и белых клавиш. Она гладила их, незаметно и без усилия, прижимаясь пальцем поплотнее к той или иной, доверяя только ей всю свою воробьиную любовь, в которой мурашки перемешивались с дыханьем, а душа — стекала в кончики пальцев, и гладила, гладила звучащую Вселенную...

Столько нежности было в Алискиной игре, что замороженные вечерней усталостью едоки отодвигали тарелки с блинными кругами, щедро сдобренными повидлом и закуривали дешёвые папиросы, мечтательно вглядывались в потолок, покрытый трещинами и следами протечек, в стены, обклеенные старыми афишами... придумывая себе новую жизнь. Узкоглазая смуглая тапёрша наигрывала нечто такое, от чего хотелось плакать, смешивая слёзы с папиросным дымом и вкусом блинов. Даже Магда выдвигала огромные бока из кухни, отрываясь от вечных подсчётов дохода-расхода и наблюдения за распаренной посудомойкой, усаживалась на два стула, придвигала огромную порцию блинов, залитую поварёшкой варенья, и ела, ела, ела, тяжко вздыхая и обводя покрасневшим растроганным глазом своё заведение. Русская, говорила она кому-то соседнему, русская программистка, а вон как играет. И соседний кивал, улыбаясь.

Ночью народ расходился, и блинная запиралась на допотопный висячий замок. Магда целовала Алиску в макушку, бормотала: воробышек ты мой, надо же, русская, а — воробышек и втискивалась в старенький Пежо, с ужасом принимающий Магдину плоть.

Гарсон в горошевом передничке снимал с себя этот женский аксессуар и превращался в Мартина, студента-астрофизика. Он подвозил Алиску до трёхзвёздной гостинички — обители скрипучих полов, пыльных занавесей, полосатых пододеяльников и вечных круассонов на завтрак. Мартин не претендовал ни на что, он был гомиком-романтиком, бесплодно влюблённым то ли в Яниса, то ли в Януса, Алиска так и не поняла.

Последняя ночь в Париже прошла почти так же, как все предыдущие, хотя публики в блинной было маловато. Алиска играла, играла, играла, звуки порхали над головами, им не было тесно... Магда подарила Алиске огромную упаковку козьего сыра, щедро посыпанного пряностями. Вот, только сегодня на рынке купила, вкусный, до России довезёшь, а там у вас холодно, не испортится, хрипло пробормотала она и поцеловала Алискину макушку. Мартин довёз Алиску до гостинички, вылез вместе с ней, глянул на небо. Этой ночью звёзды мерцают особенно ярко, сказала Алиска по-русски и певуче. Мартин понял о чём и стал красиво рассказывать о том, что звёзды далеки, но посылают нам свой свет, не убоявшись бездны световых лет. А то, что они так мерцают, — это уже земные дела, наш воздух убивает часть фотонов, несущих звёздный облик... Алиска поднялась в комнату, сложила чемодан, искупалась и задремала. А вот снился ли ей маленький одинокий фотон, несущий свет своей звезды к Земле и не знающий — сумеет ли он пройти этот путь до конца или будет рассеян беспощадным земным воздухом? Не знаю, не знаю... Слишком красиво получается.

Самолёт втянул Алиску в своё нутро вместе с другими пассажирами, пронёс над миллионами людей, спешащих, работающих, любящих, умирающих и выплюнул на бетонное поле Северной Пальмиры, прямо под нежный дождик начала бабьего лета. Нужно было продолжать жить.

...Алиска добралась до дома, расцеловалась с мамой и завалилась на свой любимый клетчатый диванчик. Ей казалось, что тёплые клеточки излечат её от прошлого и подготовят к будущему, погрузив в сладостный раствор безвременья.

 

...И ей привиделись три девы — Софа, Женечка, Магда. Они сидели рядом и рассказывали одинаковыми шёпотными голосами о том, что жизнь — сродни фотону, несущему свет, и неважно, долетит он или нет до чьих-то глаз. Главное — нести этот свет и не устать в дороге. Софа пристально смотрела на Алиску сквозь призмы невероятных очков, от волос Женечки пахло ландышем, Магдины щёки багровели точь-в-точь как при поедании блинов, приготовленных на Монмартре.

Тень упала на них. Алиска подняла голову и увидела два крыла, распростёртые над бренными телами. Два крыла бронзового ангела, склонившего голову в недоуменном покое.

КСВ

Стихи — Проза

Альманах 2-07. «Смотрите кто пришел». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Все подробности bauer 2100 у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com