БИБЛЕЙСКИЙ ЦИКЛ ПЕСНЬ ХЕРУВА «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.» (БЫТИЕ 3-24) 1 Он говорил, что голос мой звенит. Он говорил, что на Лилит похожа. Речей его сладчайшая ваниль... О, тишина молчания его же. 2 — Ты сторожи, глупыха-сторожиха, ходи, укутавшись в тулуп, но прокрадётся горе-лихо, оно — неглупо. Твоё лицо — полуночное лико, глаза твои — темнее Тьмы кромешной, давай уйдём, глупыха-сторожиха, покуда дремлет птица-пересмешник. 3 — Куда уйти, окутан шар земной такою мглой, такою ночью вечной, что ни свечи не будет, ни предтечи для вечной, ставшей дщерью человечьей. И что тебе — от Бытия со мной? Я не сумею, женщиной твоей, стоять и караулить у дверей, не пропуская злое горе-лихо. Мои глаза — кромешной Тьмы темней. Лицо моё — полуночное лико. Я вечности раскидывала невод, не воду обнимала им, а — небо, и в неводе покоился зенит. Я за Пределы вышла вместе с Евой и оттого-то голос мой звенит... Я остаюсь... мне надо сторожить, играя роль усталой сторожихи, покуда — тут — играют солнца блики, покуда вьётся и не рвётся нить. ЕВА 1 Слушай меня, слушай, голос негромок мой. Будут моря и суша, чтиво и быт земной. Будут хлеба и клевер, памятью впитанный вмиг. Будут павлиний веер и человечий лик. Свалится небо снова на обомлевших нас. Слово застынет словно солнце в закатный час. Кущи покинув рая, в долы изгнания выйдет с тобой другая одновременно — я. Дрожью перенаполнив атомы немоты, другие согреют ладони одновременно — ты. Не устрашась, нагие, подле порога тьмы лягут они, другие, одновременно — мы. 2 ...в этом старом пейзаже приюта не сыщешь для тебя и меня. Уберёмся, погоду и время кляня. Но мы подобны измученным моросью нищим (им послужит подножной желанною пищей даже дым из резного кальяна) и поэтому слушаем песенки птичьи повторяя куплеты упрямо. Мы не нажили в старом пейзаже урочном, ни врагов, ни друзей, ни резона. Нам успеть бы — в момент отречения ночи обратиться в одну из светлеющих точек, образующих плоть горизонта. ПОТОП На башенных часах застыла стрелка и моросящий страх заполнил город. «Нелепая и глупая проделка» — бурчу под нос, а пот течёт за ворот. Нелепая и глупая... к тому же — я не успела дописать отрывок (а дождь, похоже, переполнил лужи, и затопил и оперу, и рынок). Я не успею дописать отрывок, твои черты я не смогу припомнить... И на черта теперь мои порывы? (...а пахнет — то ли волглым, то ль палёным). Привет, Архангел, главное глаголь мне святые истины, а я — покамест — внемлю, припоминая перезвон вороний и думая про каинову землю... В которой никого не похоронят. СОДОМ С ГОМОРРОЙ ...День назывался воскресеньем страны с названием простым. И свет — незыблемо-весенний — скользил по местным мостовым. Дыханье улицы касалось и плеч, и талий, всем неудачникам казалось — иными стали. Шуршал, шершавящий шарами, кортеж семейный, просил безногий подаяний, асфальт лелея. Пиджак накинув москвошвейный старик кемарил, каменея. Любились, окна занавесив, школяр с девицею прилежной, портниха шила строчкой нежной наряд взволнованной невесте. Катилась жизнь непринуждённо, склоняя голову к закату. И, будущим новорождённым, грядущее стучало в матку усталой бабы на сносях, купившей ванночку, кроватку, курлычущей в ночи на гладких цветастых простынях. А в это время тихий ангел, на суд нескорый, шуршал, невидимый, крылами, над городом. На карте место обозначил — «СОДОМ с ГОМОРРОЙ». И удалился тихий ангел на Суд нескорый. ЖЕНА ЛОТА ...и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли. Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом. Бытие, глава 19, тексты 25-26. Страшна печать печали вещей, когда и призрачные вещи становятся ясней. Нагрянул ветер, и трепещет мой старый дом — обитель трещин да скопища теней. Я выйду... оглянусь... застыну... О, Лот, тебе нестрашен путь. А я зубрила наизусть рассветы, скалы и низину. Я этот мир несла в себе, и я любила эти лица. Мне остаётся — превратиться в слезу на соляном столбе. ИСХОД ИЗ ЕГИПТА 1 ночь исхода Подари мне щемящую тяжесть, мороку, подари мне прохладу ладоней, и — вослед — задыхание в этих тисках. Подари окоём, столь похожий на око, в котором пространство утонет, унося за собою ребристые абрисы скал. Если я упаду, то — на веки — песками — кручина. Если я упаду то на тело — песками — века мне. Если я упаду, потекут, осторожны, ручьи на все четыре, в пути не споткнувшись о камни. 2 в пустыне Пески нежны. Какое сумасбродство любить пустыню сонно и протяжно. Мне не нужны деревья и колодцы, да и родство давно уже не важно. В пустыне существует бесконечность, а, значит, время притаилось тут же, проговоришь «ну и кому я нужен» и холодок почувствуешь заплечный... 3 прощание с Моисеем ...Но вот он, вот он — жар ли, бред ли — звенящим словом в глотке бренной, поющей, словно чаша времени над полем, облаком, вселенной. Слагаешь, слогом журчишь гортанным, и стынешь, будто оставлен станом, как будто ты — умирать оставлен... И хочешь этим последним зовом сказать «Я буду. Я буду снова». 4 земля обетованная Шуршала улица, вверяла ознобное «остались живы». Смеялся — мальчиком — меняла, а я плыла, и примеряла тоску галутного пошива... | 
