КЛЕТКА ЯЗЫКА
«Где разорвана связь между солнцем и птицей
рукой обезьяны...»
Константин Кинчев
«На тот язык, что за пределом фразы».
Илья Тюрин
Первый камешек, стронувший лавину блужданий по извилистым переулкам, где в мостовую тульскими пряниками впечатаны образы и чувства, и двуликий загадочный янус-зверь — слово-смысл — тянитолкаем и неваляшкой валится на землю, чтобы через миг подняться; первый камешек, робким гранитным шепотом стукнувший меня в висок и канувший в темное зеркало зрачков без звона, без всплеска, вздоха и истории; первый камешек, рождающий в душе безупречный хаос расходящихся кругов, так вот, этот первый камень кинула в меня Марина Кудимова. Это случилось давно и в принципе неважно, но я продолжу, раз уж начал. Это случилось давно и в принципе... осенью, осенью, холодным бесснежным октябрем, когда небу было так зябко, что оно куталось в облака, отворачиваясь от остывающей земли, я присутствовал на маленьком, почти камерном собрании в филиале литературного музея и чувствовал себя Штирлицем в ставке Гитлера. Для полного сходства не хватало лишь мундира, мне бы пошел мундир, честное слово, меня никто не знал, и я тоже почти никого не знал, я бы сидел, нога на ногу, надев фуражку строго по уставу вермахта, и клевал бы желтую стену тенью козырька, кивая в такт мудрым фразам с трибуны и сохраняя арийскую непроницаемость лица и, а в кармане кителя приятной тяжестью вызревала плоская фляжка шнапса и я был бы где-то далеко, очень далеко... Но всего этого не было, были скромные посиделки, бутерброды, газировка и Марина, роняющая в общее пространство лиц слова, казалось, она снимает их спелыми сливами прямо с моего языка, извлекает косточку и, взламывая отточенным чутьем поэта твердую скорлупу, швыряет голое вышелушенное семя, горький обнаженный миндаль в почву. И прорастает дерево, чьи корни в душе, а ветви в небе, и колышутся ветви, указывая пути ветра, и ласкают воздух кончиками пальцев, клейкими почками, пьяными от весеннего сока... мыслями, каждая из которых — моя, но иная, о том же, но с другого, с третьего берега, она говорила о том, что давно крутилось в мозгу заевшей патефонной пластинкой, оборот за оборотом, и все без толку, лишь изредка прорываясь на поверхность текстов черным плавником глубоководной рыбины, какой-нибудь, прости Господи, латимерии. Она говорила о языке — клетке для поэта, языке — плавильном тигле, языке — реакторе и алхимической колбе, языке — даре и проклятии. Она говорила о солнце, птице и руке обезьяны. Она сказала немного, но это стало той иголкой, которой так не хватало моему немому патефону. Получив Первотолчок, я породил ту Вселенную разбегающихся слов, рассыпающихся звезд, которую невозможно собрать в единый образ. Это сад разбегающихся смыслов, и под каждым перекрашенным кустом роз из норы торчат чьи-то уши, но... тссс, промолчим, пойдем по следам Алисы, то есть Марины, по пути собирая в корзинку разные предметы. Клетка. Клетка во рту моем и живет там хриплая птица, терпеливый узник, она чистит клювом взъерошенные перья и косит колким глазом, но вылететь, вырваться не пытается, она знает меру своей жердочки. Клетка в мозгу моем, и живет там усталый гном в ночном колпаке, старательный астроном, кропотливо регистрирующий все, увиденное в глазные телескопы, на серых листах черными муравьиными шеренгами. Клетка в груди моей, и колотится сердце в кровь о прутья ребер, задыхается, и скручивается в судороге нездешнего света, кипением артерий пытаясь рассказать о... но тогда сходит с ума на полушаге гном, срывает свой колпак и пускается в пляс, взвивая вихрем листы, осыпающиеся черными муравьями... и птица клекочет, клокочет, злой кочет в гортани, пронзая связки кончиками распахнутых крыльев, и слова взрываются в нёбе, угловато распираемые смыслом, и шипастыми снежинками цепляются о зубы, сдирая эмаль, и падают, падают, падают... на ладони небесным пеплом и слезной влагой тают, впитываясь в поры до крайней поры, слово — точка бытия, квант языка, прогибающего мир, слова — ограда мира... «...и Адам дал им всем имена, и как он их назвал, так и было им имя...» Никто никогда не видел Мира, но все жили в мирах. В отражениях и тенях, в своем представлении о Мире, должно быть поэтому человек не может видеть лик Господа, ибо правда разрушает, иссушает, сил лишает, и каждый строит, ставит себе мир-дом-кров, в котором надеется пере...ждать/жить/быть это странное время, место, пространство — жизнь. И нет палки Мастера, выбивающей из головы эту ерунду и превращающей тебя в зеркало Абсолюта. А слова — это ведь вьющиеся тени на песке, не более, и смешно было бы от них желать и требовать, но кто-то ведь жаждет, и тянет, тащит этот тяжеленный воз с кирпичами, и ставит и строит вавилонскую башню, блудницу до неба, лестницу Иакова, десницу Господа, держащего в синих своих пальцах твою душу, строит с упорством черного муравья, ладит рассыпающийся мост на ту сторону, потому что иначе — нельзя. Язык — лестница, лествица, лиственница-девственница, сотканная из лестничных клеток, омываемых лимфой и древесным соком, жизни током, пронизанным гулом неба и дрожью земли пронзенным, язык — крылья и попытка сравняться с Богом. Солнце — образ, птица — слово, рука обезьяны — человек. Вот три оси координат, в которых рождается пространство языка, и передать истину солнца невозможно птичьим языком, хоть птицы — звезды меж облаков, но обезьяна на земле и мир в горсти ее, и горизонт предельный недостижим. Три оси замыкают меня в совершенный куб, не оставляя надежды, но качает стопы изгиб земной сферы, и значит, не все потеряно, потому что самое страшное... самое страшное — исчерпать себя. Досуха, досыта, так что не хочется, и до капельки, скрежетом по дну и мокрой землей в черпаке понять, что все, все кончилось и более — ни слова, что ново. А лишь повтор, прокручивание пленки по кругу, рыжей белкой, черным кадром в колесе проектора — все уже было. Выход, наверное, только один — бежать. Каждый день бежать от себя, бесповоротно меняясь с очередным восходом, бежать так, чтобы тень пузырилась черным парусом за спиной, цепляясь лишь за лопатки, бежать, изумляясь всему, что отдается дрожанием в зрачках, впитывать мир, и радоваться, бежать от себя-прежнего, себя-вчерашнего, растворясь выдохом, и наполняясь вдохом, бежать. Бежать от себя — значит не держаться, отпустить, отдаться потоку, единожды войти в воду, спотыкаясь о черные камни и скользя по водорослям, по колено, грудь, шею, и пусть ревет разбуженным Левиафаном река и пусть несет тебя, разбрызгивая пеной и кружа в водоворотах, пусть бьет и перемалывает в муку, труху на порогах, которые должно перейти. И сыплется, сыплется мука словесная, а мУка оттого, что встаешь против течения, и ставишь себя ладонью встречь великого потока языка, пытаясь накинуть на него узду, запечатлеть, усмирить, но он сносит, сбивает, сшибает в брызги-дребезги, захлестывая петлею слов по горло. Блаженны нищие, ибо им нечего терять. Уподобиться малому, чтобы войти в Царствие, отряхнуть, содрать панцирь прожитого, год за годом, миг за мигом время заботливо пеленает душу в кокон, из которого так трудно вылупиться, так опасно жить без скорлупы, так больно, когда по пальцам идут маршем, трудно играть на флейте с такими пальцами, страшно мерить мир взглядом ребенка, страшно быть не по росту, не по Госту, не по рангу, а так Просто Истина недостижима, как горизонт, истина неуловима, как выдох, истина непостижима, иначе она бы не была истиной. Флоренский, прочерк улыбки, «истина — это естина, то, что есть и не более», так ведь? Так. Самое загадочное — то, что есть. Глина, человек, мир — величайшие тайны лежат под ногами, а мы ищем где-то в эмпиреях, седьмая вода на седьмом небе, и все попытки описания изначально бессмысленны, потому что слова — уже искажения. Слово — дар Божеский, печать Господа на языке моем. Слишком велик он, неподъемен, оттого и раздробили Слово на слова, языки, на кусочки, на отражения и стеклянные брызги, из которых создали для себя мирки. Русский, английский, суахили — все разные миры, и человек, смотрящий на фарси, живет совсем в другом мире, чем дышащий на китайском. Отчего мы говорим холодно, именно холодно, а не cold или kalt к примеру? А cold почему? Все от одного корня, одного языка, крови и гортани, скажете вы и будете правы, ногде, где у нас в голове тот переключатель, смычка, когда замкнул и узнал, что это — пчела, это цветок, это земля, а это, теплое, уютное, мягкое — мама, мамо, ма. Вы скажете — все это в детстве, когда дите, становясь человеком, начинает что-то лопотать, протягивая первые нити смысла от вещи к ее образу. Вы скажете... А что еще вы сможете сделать? Люди чудовищно разобщены, и каждый человек беспощадно одинок, от рождения он вышвырнут в тотальное, абсолютное одиночество, и только смерть дает надежду. Искры взаимопроникновения так редки, что это невероятное счастье, когда тебя хоть как-то понимают. В семье, в обществе, в себе — человек замкнут, нет, не в клетку, в целый лабиринт, в дурную бесконечность тюрем, вложенных друг в друга, клетка в голове, клетка во рту, клетка в душе, разноязыкие тюрьмы, и люди, живущие на расстоянии вытянутой руки, на дистанции слова, находятся на разных концах Вселенной. Слово — бездонный, бездомный провал, бездна без дня и ночи, в безвидности которой до сих пор реет дух Божий, надо только пробудить, проявить его и тогда... Жизнь схожа с бегом по стеклу Над бездной, с танцем сумасшедшего в углу, болезнью нервов, и зубов, и стуком сердечным где-то в горле глухо Говорить словами о языке — все равно что ловить ветер полой халата, сколько зачерпнешь, в горсти уместишь? Халат мой, халат с заплатами, шитыми белыми нитками, нитками черными, зелеными, золотыми, серебряными, алмазными и нейлоном, нитки разные, смыкающие края заплат моих, заплаты, заплаты мои из парчи, сафьяна, бархата, холста и мешковины, лыка и бересты, глины и косых взглядов на халат мой, брат мой, парус мой, надежда и опора, у иных ты белый, у других алый, а у меня небесный, заплатотканный, ветром перевитый, с мачтой породнившийся, халат мой, парус мой пестрокрылый, крыло мое, неси меня, неси над землею, сестрой твоей по заплаткам, неси под небом, неси в ладони Господа, и пусть ветер поет... Душа твоя станет той формой, той Строфою с так долго искомым размером, Которая непредставимым манером Наполнится страшной земной Красотой, Крадущей детей и бегущей по нервам, И это твой выбор, твой дар и покой Твой дом над Окой*. ————————— * Губайловский Владимир, цикл «Дар и Покой», «Новый мир», № 8, 2000. «Льюис Кэрролл». «Шекспир vs. Стоппард» Эссе «О спринтерах, стайерах, таланте и творчестве», «Альфред Бернхард Нобель» и рассказ «Кошки» — в электронной версии
Альманах «ИнтерЛит».
Формат PDF в виде zip-архива. Объем 1440 Кб. Рассказы «Мариам танцует» — «Кошки». «Дождь» — «Линочка» — «Метро» — «Паук» — Солнечный улитка (сказка) Стихотворения |
