ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Алексей ОЛЕЙНИКОВ


ЛИНОЧКА

Пепел тоннелей струился за окном поезда. Я стоял, опершись о поручень, и смотрел на спрессованное пространство, оборотив зрачки внутрь.

Это особое искусство, им владеет каждый совершеннолетний житель Москвы. 

Сытая змея кабеля резко вильнула вверх и пропала.

Двери распахнулись, я остался стоять, моя следующая, кто-то вышел, кто-то вошел.

«Твою мать! Опять эти...»

Я стиснул поручень, и прикипев взглядом к белозубому девичьему оскалу на стене, стал пристально изучать что-то сине-белое.

Лишь бы не встретиться глазами с бабкой в обшарпанном черном пальто, ведущей за руку ребенка с табличкой в руках.

На плакате оказался «Тампакс»

Я бездумно перечел текст, не находя никакого смысла в белых буквах, распластанных в синеве, которые вдруг лениво заворочались червивыми извивами и поплыли, поплыли куда-то, раздваиваясь и растворяясь, растворяясь и пятная грязные линзы очков.

Я смахнул пальцами странные слезы, будто выдавленные яблоками глаз, их мелкой-мелкой дрожью из самой глубины, сок яблочный со дна глазного, и, сняв очки, протер их шарфом.

Поддавшись ощущению невидимости, я в упор посмотрел на черное расплывшееся пятно в зыбкой глубине вагона, и в голове вновь дернулась злая пружинка.

«Беженцы чертовы, сейчас начнется, извините, Христа ради, подайте, ночуем на вокзале, документы покрали, кушать нечего. ..Ненавижу! Цыганка при мне вышла из вагона, забрала рубли из пакета, а мелочь ссыпала в урну. И после этого что-то подавать? Она больше меня зарабатывает».

Я положил очки обратно на нос, небрежно зацепив болтающимися дужками за края ушей.

Странно, но бабка не стала голосить. Она постояла с полминуты, а затем пошла сквозь вагон, оглядывая людей из под синего с зелеными разводами платка. Ребенок молча шел следом.

Я осторожно скосился, пытаясь разглядеть картонку в руках... девочки, это была девочка лет двенадцати, бедно, но опрятно одетая в красный пуховик, черные колготки и красные же сапожки, на картонке синим фломастером было округлым женским почерком выведено: «Помогите девочке-инвалиду, пожалуйста». Она была удивительно красива, хрупкие тонкие, будто прозрачные черты лица, плывущий бокал лица ее, на котором звенели теплым карим огнем ее удивительные глаза, только вот подбородок, только вот нижняя губа...

Бабушка, поравнявшись со мной, подняла усталый выцветший серо-зеленый. взгляд, и я вдруг задохнулся горькой слюной в наждаке горла. Торопливо нашарил пять рублей и сунул их в морщинистую ладонь.

И, не дожидаясь слов, стал протискиваться к выходу.

Бабка ничего не сказала, приняв милостыню с безразличием турникета. Двери открылись, разрывая липкий поцелуй стершихся резиновых губ, и я вышел с толпой.

Сзади, под лопатку, ударило коротким диалогом.

— Баб Зин, а ты мне купишь седня «Милки-Вей»?

— Куплю, Дашенька.

                         

Вышвырнутый людским течением наверх, я постоял немного, чувствуя, как оседает небо легкой моросью в волосах, и попрыгал меж луж к подъехавшему троллейбусу.

Февраль плакал ранней оттепелью и в небе сиротливо лаяли вороны, черными комками метаясь от серых туч к серым домам, восходя по серым ступеням к белесой проталине солнца, по клубам дыма и колокольному звону восходя.

Звон странно, кольцами расплывался от храма, скрытого за павильоном метро, и дрожали эти ступени, и дрожали рассевшиеся по черным провисшим струнам проводов тушки голубей, но вряд ли от холода.

Ведь было больше нуля, и я всю дорогу дышал на стекло, врисовывая в неровное, быстро тающее «надыханное» пятнышко профиль девочки, одной линией, одним движением, потому что второй попытки никому никогда не давалось.

«Мучают ребенка, ей бы в школе учиться, а она по метро мотается. Да и что там мои рубли, разве что действительно на «Милки-Вей». Хватит ли на Млечный Путь пяти российских рублей?

А школа... школа... какая для них школа .. только место, где все такие, и не видно, что у тебя нет крыльев, потому что кругом бескрылые».

Троллейбус остановился и я выскочил, толчком распахивая заевшие створки.

«Чертов агрегат, как всегда опаздываю, у Линки продленка кончается, ох и взгреют»

Перебежав дорогу, промчался сквозь арку, дворик наискось, через два заборчика, бег с препятствиями, протиснулся через вечно закрытые ворота, так быстрее, взлетел по ступенькам и, ударившись взглядом о табличку, распахнул дверь.

Сестрица уже туточки, сидит, красава, на скамейке, уже одетая, ногами болтает, а вот и учительница рядышком примостилась, нахохленная, как голубь в серой шали, что-то сейчас будет.

— Здрасте, Лиза Федоровна, я не слишком поздно? — проскрипел я с заискивающей улыбкой.

— Слава, сколько можно говорить, в это время продленка уже не работает, я что, должна с вашим ребенком сидеть? В школе уже никого, одна я, знаешь, сколько мне платят?! — дородный голубь приподнялся, и раздувая меха обширной груди, обрушил на меня свой педагогический гнев..

— Лиза Федоровна, я жутко извиняюсь, не мог, ну не мог я раньше, у меня работа и институт, я постараюсь пораньше. — привычно соврал я, в жемчужные брызги рассыпаясь мелким бесом, мог я раньше, если бы соизволил вспомнить и пошевелится, да и дел особых не было.

— Ладно — смягчилась Лиза Федоровна, оправляя шаль. — Завтра пятница, короткий день, до трех, ты помнишь?

Помню, кивнул я, до гроба не забуду каждую пятницу, до трех, короткий день.

 — Пошли, Лин, хватит сидеть.

Сестра подхватилась, неловко взгромоздила на спину портфель и, поправив ей берет, «..вечно она его как колпак надевает...», мы вышли.

Позади хлопнула дверь, табличка мелко задребезжала.

Меня охватило желание шарахнуть ею так, чтоб осыпались бронзовые слова, по гнутой буковке, ржой и коростой, все до единого, все, а особенно — «специальная».

Дети, дети, инвалиды.

Я оглянулся на сестру, как всегда, плетущуюся позади, она за мной никогда не успевает. 

«...а я не могу идти так медленно, меня просто корежит от этой черепашьей походки, не могу, не могу.

Но ведь она совсем не такая, как в метро, она же почти нормальная, только слабая и отстает в развитии, но не очень сильно, она же...»

«Кого обманываешь? — скривился кто-то, сминая изнутри мою улыбку, — кому врешь?»

Себе.

Но все же она не такая, она хорошая, только вот...»

— Лин, давай чуточку быстрее.

— Ты опаздываешь.

— Да. Поживее, сколько раз говорил.

— Я быстрее.

— Иди давай. Хватит болтать, стой, дорога, стой, я сказал! Щас в лоб дам, Линка, говорю стой, значит стой, машина собьет нафиг и не заметит, пошли.

— Не собьет.

— Иди.

— Не собьет.

— Иди быстрее, на другой стороне рассуждать будешь, быстро!

— Не кричи на меня.

— Я не кричу, только ты иди быстрее, пожалуйста, я тороплюсь.

— Да иду, иду я! 

«Я ведь действительно тороплюсь, с работы отлучаюсь часа на два и надо в них уложиться, а с ее черепашьим шагом это не так просто.

Что ей, сложно чуть быстрее ноги передвигать?

Трудно, возразил кто-то внутри, это ты лоб здоровый, а она не может, слабая она, да ладно, все она может, и вообще, с нее надо и можно требовать столько же, сколько со здорового ребенка, потому что она здорова, здорова, только вот...»

Но шаг замедлил.

Мы пересекли сквер, где серые, цвета древесной тоски, конские каштаны, сплетали ветви, как изуродованные старческим артритом руки, все в узлах и натеках, над нашими головами. И качались на них чудом избежавшие ноябрьских ветров трехпалые рыжие листья, скрученные зимой в трубочки.

Я походя провел по шершавой коре, под которой замерла, заснула в предчувствии весны упрямая сила каштанов, она струилась в этих стволах, каждый год выбрасывая ослепляющие своей яростной зеленью языки пламенные, и наливалась шипастой, колючей тяжестью плодов на кончиках распластанных в густой сентябрьский воздух пальцев, вновь отросших к жертвенной осени.

И каждый сентябрь, из года в год, летели в воздух палки и камни, приветствуя желанные плоды, и буйное мальчишеское племя немилосердно сотрясало и обламывало ветви, обрушивая наземь зеленый град. Каштаны глухо бились об взломанный корнями асфальт, идущий буграми и глубокими трещинами, и лопались, обнажая в белой вязкой изнанке колючего панциря карий глаз начинки,и в воздухе танцевали трехпалые листья, отбрасывая ажурные тени, падая, падая, падая.

Каштаны собирали и грели в ладонях, и гордились ими, показывая на уроках тайком, из под парты, и менялись особо выдающимися экземплярами, каштанами играли и делали из них фигурки на уроках труда, но есть, есть их было нельзя. Горькие. Конские.

Я вспомнил это и подивился, поклонился каштанам, проходя мимо своего детства.

И на миг замер возле ржавого железного квадрата помойки, как всегда, решая, каким путем идти.

«Сейчас почти четыре, а значит, возле школы никого, и нет нужды плестись задами, возле гаражей. Прекрасно»

Обернувшись, я заметил, как девица аккуратно поставила красный сапожок в лужу. И замерла, явно любуясь результатом.

— Лина!

Сестра поспешно выпрыгнула из воды и в смиренном ожидании посмотрела кротким овечьим взором.

«Буря, скоро грянет буря» — хмыкнул я, созерцая картину —«Черная лужа, красный сапожок, и круги по воде, качающие льдинки. Черт, у ребенка есть художественный вкус. Здравствуй, дедушка Стендаль и дедушка Кинчев».

— Маме все скажу, — пообещал я, с трудом смирив улыбку.

— А что я сделала? 

«Действительно, что?»

— Ты знаешь.

— Я же ничего не делала. Не говори маме.

Я замолчал, зная, что если начну спорить, то все кончится произволом с моей стороны.

— Я не ходила по лужам.

«Молчать», — скрипнули зубы.

— Маме только не говори.

— Лина, ты ходила по лужам, сколько можно говорить, если ты что-то сделала — не ври! Я же видел, что ты мне врешь!

Я все-таки сорвался и, громыхая словами, как пустыми вагонами, товарняком рухнул под откос.

— Я не вру!

Мутная волна из солнечного сплетения ударила в голову, и рука, опережая тормоза сознания, сбила белый берет на лоб. Бамс!

— Не ври мне! — почти прошипел я сквозь стиснутые зубы.

— Ой!

Сестра схватилась за голову, поднимая круглые испуганные глаза.

— Больно же!

Проходящая мимо бабушка, остановилась, с хрустом вминая резиновый оконечник палки в грязный наст, и посмотрела с явной укоризной, усугубляя муки совести.

Но тут же наткнулась на лезвие ответного взгляда.

«Вот сволочь. Не мог удержаться, ребенка ударил. А ты, бабушка, шагай. Милосердие для прохожего — разменная монета, он ей щедро делится»

Я перевел глаза на умучиваемого мною младенца, тот не плакал, а лишь сосредоточенно сопел носом, убирая вылезшую русую прядку под край берета.

И я вдруг вспомнил.

Когда Линка сломала руку в шестилетнем возрасте, упав с лестницы, то полчаса даже не плакала, а ныла. Мы ее успокаивали до тех пор, пока отец не обратил внимание, что у нее рука как-то странно вывернута. Вызвали скорую, та, как водится, добралась часа через два, хмурый врач поставил диагноз — закрытый перелом локтевого сустава, и предложил везти в больницу. Мама собралась и уехала с ней.

На полгода.

Полгода мама с Линой лежали по больницам, и врачи четыре ломали ей руку, потому что та срасталась неправильно и локоть сгибался не туда, куда надо, или вообще не сгибался.

Четыре раза ломали, и четыре раза срасталась.

На пятый, видимо, утомились, и оставили, как есть.

Как рассказывала мама, Лина очень мало плакала.

Всегда. А локоть теперь у нее выгибается назад градусов на двадцать.

— Линка, блин! — взрычал я, аки лев алчущий, заглушая саванным кличем вину. — Сама виновата, хватить хныкать, пошли домой.

— Мне же больно, — она провела лапкой по глазам, хитрым, улыбающимся черным-черным глазам, маслинам, оливкам греческим, жгучим, ярким. — Очень.

А сама улыбается, чуть, краешком глаз, губ, ямочками на щеках.

— Хватит прикидываться, взрослая, все понимаешь.

— Я не хожу по лужам.

— Хватит.

— А вот мальчишки в школе говорят, что во сне какой-то Фредди Крюгер приходит. А я его не боюсь.

— И правильно. Глупые они, эти мальчишки.

— Слава, а к тебе во сне кто-нибудь приходит?

— Нет.

Помирившись, мы дошли до школьного двора, и я непроизвольно ускорил шаг.

Это «нормальная» школа. Я в джунглях, где властвует один закон — «сожри или будешь сожран». Здесь слишком много детей, этих маленьких безжалостных хищников, как бы «нормальных» детей, а кто более всех жесток, как не дети? Я знаю, я был ребенком.

«Похоже, сегодня мне повезло. Никого».

Выпрямившись и еще раз оглядев пространство двора, я враскачку, моряцким шагом пошел по дорожке, скользя ботинками по сочащемуся водой черному льду.

За спиной Лина негромко ойкнула, и я, обернувшись, успел увидеть, как она, взмахивая руками, рушится наземь.

Складываясь, как карточный домик, ноги, руки, портфель, сменка, куртка, голова, беретик, Линка... шмяяк!

Я проскользнул длинным шагом обратно и спросил:

— Ну и?..

— Тут очень скользко, — пожаловалась Лина, отставив в сторону испачканную правую ладонь. — Невозможно идти.

— Так и будешь сидеть? Вставай, простудишься.

— Тут же скользко, — с упорством повторила она, глядя на меня загадочным совиным взглядом.

Я со вздохом .. «О Афина моя совоокая».. потянул ее за воротник вверх. И, поставив на ноги, отряхнул, как мог, красную куртку и колготы от грязи.

Она попыталась мне помочь, неловко растирая пятно руками.

— Чучундра, блин. Хватит тереть, дома почистишь. Щетку возьмешь и почистишь.

— Дома?

— Да, пошли. Под ноги смотри.

— Но тут же невозможно же идти, совсем скользко. — повторила она, размахивая руками.

— Ты под ноги смотри и иди осторожно. Я же не падаю.

— Дома почищу? Щетку возьму и почищу. Правильно. А почему ты не падаешь?

— Потому что осторожно иду, — пояснил я и поднял голову.

— Осторожно?— переспросила Лина, но я ее уже не слышал.

Навстречу нам шли три девочки примерно Линкиного возраста. Красивые, с сережками, с косметикой, они, увидев нас, остановились и, мгновенно сбившись в кучку, зашептались, бросая в нашу сторону короткие взгляды.

Долетели смешки и я, сбившись с шага, медленно пошел им навстречу.

«Господи, только бы не...» — взмолился я, покрываясь холодным потом, и заклиная неведомо от чего.

«Только бы, Господи, прошу Тебя... Лучше бы я, Господи, лучше бы грабили, убивали, я знаю, что и как делать, я знаю, я смог бы, силы во мне, как в тракторе, я смел и растоптал, развеял бы по пылинке, по косточке, передавил бы, только бы не она, она маленькая, она-то здесь причем...»

Каждый шаг мой вминал меня в землю по пояс, по грудь, по горло, и я бурлаком волок, тащил за волосы, выдирал себя из снега, грязи, асфальта, тек навстречу взглядам и словам, улиткой по лезвию бритвы, мучительно медленно шел сквозь талый, напоенный водой и нежностью воздух, туда, туда, где я наконец поравнялся с ними, и одна из девчонок, самая бойкая, выскочила из круга и выпалила заготовленное:

— Девочка, не скажешь, сколько время?

Я обернулся, в шее что-то скрипнуло, Лина недоуменно посмотрела на девочку, потом на меня и опустила голову, носком сапога ковыряя снег.

Я со свистом втянул воздух, обжигая десны, и распрямился, разводя лопатки до хруста.

И, черной горой нависая над ними, отчеканил:

— У нее нет часов.

Девчонка озадаченно замолчала, хлопая глазами.

Я пропустил Линку вперед, и подталкивая ее, вышел за ограду школы, звеня натянутой струной спины. Между лопаток словно воткнули и медленно поворачивали три спицы.

— Странные они какие-то, — недоуменно сказала Лина. — У меня же нет часов, непонятно, что ли.

Придерживая за портфель, я обвел ее вокруг огромной лужи и мы остановились перед дорогой, ожидая, пока проедет обшарпанная зеленая «Волга» с черной передней дверцей.

Отсюда был уже виден наш двор, рукой подать до дому.

«...надо же такому было случиться, поганки малолетние...»

Я скрипнул зубами, «волгарь» вдруг притормозил и коротко гуднул.

Я в некотором замешательстве огляделся, машина гуднула еще раз, затем пересаженная черная дверца распахнулась, и выглянул смутно знакомый парень.

— Здорово, Слав, как она?

— Привет, — неуверенно ответил я, подходя ближе. — Э... Сашок, ты что ли?

— Ну дык, — парень ухмыльнулся, схватив воздух желтыми прокуренными зубами.

— Жизнь то... нормально...— медленно, размеренно ответил я, собираясь с мыслями. Никаких особых чувств, кроме досады, от встречи с бывшим одноклассником во мне не рождалось. Сзади шаркнула ногами Линка, подходя ближе, и я машинально сдвинулся влево, закрывая ее от Сашки. — Твой агрегат? — указал я подбородком на «Волгу».

— Это ? — Сашок снова ухмыльнулся, — Это мой. Нравится?

— Да, ничего аппарат. Тебе еще хромированного оленя на капот, и будет вообще классика, — улыбнулся я.

— Да был, — помрачнел Сашок. — Падла какая-то ночью свинтила. Руки бы оторвал.

— Не переживай. Будут еще в твоей жизни хромированные олени, — успокоил я его.

— Ага, — оскалился Сашок, уже начиная раздражать этой привычкой. Он окинул меня и Лину быстрым взглядом и спросил: — Откуда идете?

— Оттуда, — указал я рукой за спину.

— Понятно, — ухмыльнулся он. — И куда?

— Туда, — я ткнул рукой вперед, через дорогу.

— Ясно, — протянул Сашок. — Слушай, все хотел спросить, чего это ты сестру водишь, вроде уж взрослая, лет ей сколько?

— Бог его знает, — честно признался я. — Я свой день рождения с трудом помню, а уже ее... Какая разница.

— Ну ты даешь, — хмыкнул Сашок, покрутив головой.

— А вожу потому, что у нас дверной замок тугой, его я с трудом открываю, куда уж ей, — пояснил я, чувствуя странное подергивание в глазах.

— А в какой школе она учится-то? 

— Номер не помню, — задумался я, снимая очки и протирая их шарфом. Сашок исчез, расплылся зыбким пятном, из которого доносились настырные дурацкие вопросы. — Там, за музыкальной, через две дороги.

— Так там же вроде нет школ. Только для «космонавтов», — удивился Сашок.

— В смысле? — не понял я, вытряхивая слезы из уголков глаз и массируя яблоки глаз, которые, неизвестно отчего, била мелкая неостановимая дрожь.

— Ну, для сдвинутых, «летчиков», «космонавтов», которые летают, — разьяснил Сашок.

Я надел очки и увидел, что он машет ладонью возле виска.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Родители в школу отдавали, не я.

— Понятно, — протянул он, глядя на меня, и я вдруг понял, что если сделаю полшага левой ногой, то со следующего движения, с разворота корпуса прямым правым вколочу всю его ухмылку ему обратно в десны, а потом закончу левым сверху, двумя костяшками туда, где бьется жилка у края черных волос. И все.

Сзади недовольно просигналили, и Сашок вздрогнул, отводя взгляд в сторону. И я обнаружил, что стою неожиданно близко. Слишком близко.

— Ну, покеда. — засуетился он, ныряя обратно в салон.

— Удачи, — уронил я, отшагивая назад и с трудом разжимая окаменевший кулак в кармане.

«Волга» резко газанула с места и скрылась за поворотом. Следом за ней проследовал «Жигуль», визгливый клаксон которого уберег Сашку от чего-то неприятного, и мы перешли улицу.

— Это твой друг? — спросила Лина.

— Да, Лин. — ответил я. — Он самый.

— Слав, а чего те девочки от меня хотели?

— Не знаю. Глупые они,— сказал я, вновь протирая глаза и поднимая голову вверх.

Левое веко вдруг задергалось, деревья перед мной плясали странный танец, двоясь, их стволы таяли, оставляя в бегущей глубине неба голые ветви, словно фонтаны, невыразимо медленно текущие в высоту.

И в сплетении струй, в скрещенье ветвей висели гнезда птичьи узлами, узами, судьбами висели.

«Господи, за что караешь? Что Тебе сделал этот ребенок? Почему ты так к нему, господи, что Тебе с него, Господи? — прошептал я вверх, выбрасывая слова облачком пара. — Господи, что Тебе?»

Дыхание таяло, прорастая в ветер, и было непонятно, где кончается одно и начинается другое, и я дышал двором, улицей, городом, небом, и сердце мое вдруг забилось быстро-быстро, как у птицы.

«Молитва это ведь тоже дыхание, дыхание живое и если оно идет от сердца, то молитву слышно на самом-самом верху, пусть даже шепчешь ее, слышно все равно» — внезапно понял я и увидел, как из висящего в воздухе гнезда выпала птица, черная птица, но не упала, а ударилась о воздух распластанными крыльями и застыла, замерла, и вокруг нее кружилось небо, ветер рвал в клочья облака, обнажая февральскую синеву, и кроны древесные плыли, как метелки, очищая, выметая из колодца двора серый облачный мусор, и стены, стены домов дрогнули, оплывая, истаивая и падая, падая, падая вместе со слезами моими, я наконец-то понял, зачем они, эти слезы.

А потом подошла Лина и сказала, беря меня за руку:

— Слава, пойдем домой.

Я поднял глаза и увидел, что мы стоим перед нашим подъездом.

И мы пошли домой. 

Рассказы

«Мариам танцует»«Кошки». «Дождь» —  «Линочка» — «Метро»«Паук»«Солнечный улитка» (сказка)

Эссе

«Клетка языка»«Шекспир vs. Стоппард». «Льюис Кэрролл»

Стихотворения

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com