ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерия НОЗДРИНА


ГЕРОИ ДОСТОЕВСКОГО

В ЗЕРКАЛЕ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Окончание. Начало здесь.

Мочульский отмечает: новая художественная тема — мечтательство — выросла из идеи «замкнутого сознания», основной идеи всего творчества писателя. Но в пределах поэтики натуральной школы эта тема связалась с образом «бедного чиновника» и снизилась до мрачно-комического гротеска (Голядкин, Прохарчин). Достоевскому нужно было вернуться к романтической традиции, чтобы выявить ее возвышенно-поэтический аспект. В «Петербургской летописи» мы находим блестящие лирические страницы, посвященные мечтательству.

Вот как изображается петербургский мечтатель:

 

«Знаете ли вы, что такое мечтатель, господа? Это — кошмар петербургский, это — олицетворенный грех, это — трагедия, безмолвная, таинственная, угрюмая, дикая, со всеми неистовыми ужасами, со всеми катастрофами, перипетиями, завязками и развязками, и мы говорим это вовсе не в шутку. Вы иногда встречаете человека рассеянного, с неопределенно-тусклым взглядом, часто с бледным, измятым лицом, всегда как будто занятого чем-то ужасно тягостным, каким-то головоломнейшим делом, иногда измученного, утомленного как будто от тяжелых трудов, но в сущности не производящего ровно ничего; таков бывает мечтатель снаружи. Мечтатель всегда тяжел, потому что неровен до крайности: то слишком весел, то угрюм, то грубиян, то внимателен и нежен, то эгоист, то способен к благороднейшим чувствам... Селятся они большей частью в глубоком уединении, по неприступным углам, как будто таясь в них от людей и от света, и вообще даже что-то мелодраматическое кидается в глаза при первом взгляде на них... Они любят читать... но обыкновенно со второй, третьей страницы бросают чтение, ибо удовлетворились вполне. Фантазия их, подвижная, летучая, легкая, уже возбуждена, впечатление настроено, и целый мечтательный мир, с радостями, с горестями, с адом и раем, с пленительными женщинами, с геройскими подвигами, с благородною деятельностью, всегда с какой-нибудь гигантской борьбою, с преступленьями и всякими ужасами, вдруг овладевает всем бытием мечтателя. Комната исчезает, пространство тоже, время останавливается или летит так быстро, что час идет за минуту. Иногда целые ночи проходят в неописанных наслаждениях. Часто в несколько часов переживается рай любви или целая жизнь, громадная, гигантская, неслыханная, чудная, как сон, грандиозно-прекрасная. По какому-то неведомому произволу ускоряется пульс, брызжут слезы, горят лихорадочным огнем бледные увлажненные щеки... Минуты отрезвления ужасны: несчастный их не выносит и немедленно принимает свой яд в новых увеличенных дозах... На улице он ходит, повесив голову, мало обращая внимания на окружающих, но если заметит что, то самая обыкновенная житейская мелочь принимает в нем колорит фантастический... Воображение настроено: тотчас рождается целая история, повесть, роман... Нередко же действительность производит впечатление тяжелое, враждебное на сердце мечтателя, и он спешит забиться в свой заветный золотой уголок... Неприметно начинает в нем притупляться талант действительной жизни... Наконец, в заблуждении своем он совершенно теряет то нравственное чутье, которым человек способен ощутить всю красоту настоящего, и в апатии лениво складывает руки и не хочет знать, что жизнь человеческая есть беспрерывное самосозерцание в природе и в насущной действительности... И не трагедия такая жизнь! Не грех и не ужас! Не карикатура! И не все ли мы более или менее мечтатели!»

 

Для самого Достоевского литературные впечатления уже в ранней юности были важнее жизненных. Мочульский сообщает: «Знакомство с В. Скоттом или Шиллером более определили его душевный строй, чем влияние природы или обстановка семейной жизни. Он по натуре своей человек внутренний, отвлеченный. Внутреннее всегда преобладало в нем над внешним. Напряженность душевной жизни грозила нарушением равновесия и подготовляла трагедию мечтателя, тщетно стремящегося к «живой жизни». Проблема “человека из подполья” восходит к “абстрактной”, книжной юности писателя...»

 

Герой повести «Белые ночи» — молодой литератор, в чьей судьбе повторились события ранней литературной жизни молодого Достоевского: бурный успех — и череда громких провалов, горькое разочарование. Но в то время, как могучий дар Достоевского превозмог внешние и внутренние трудности, центральный персонаж повести нашел отдушину в мечтательстве.

Рассказчик из «Белых ночей» открывает собой целую галерею мечтателей Достоевского. За ним последуют мечтательница и энтузиастка — мать Неточки Незвановой; оторванный от жизни романтик Вася из «Дядюшкиного сна»; мечтательством спасается от тоски Настасья Филипповна. Мечтателем, живущим в фантастическом мире и утратившим связь с живой жизнью называет Мочульский князя Мышкина. В конце романа резонер Евгений Павлович упрекает князя во лжи: он ВЫДУМАЛ свою любовь к Настасье Филипповне, он ВООБРАЗИЛ, что должен на ней жениться. «Фундамент всего происшедшего,— объясняет Евгений Павлович,— составился из огромной наплывной массы головных убеждений, которые вы принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные».

 

Еще один способ компенсировать неудовлетворенную потребность в самоактуализации — яростное самоутверждение в глазах окружающих за счет тирании или фиглярства.

Марья Александровна из повести-комедии «Дядюшкин сон» находила потребность в непрерывном излиянии своего гнева на Афанасия Матвеича, потому что тирания есть привычка, обращающаяся в потребность. Та же мысль проводится в «Записках из мертвого дома»: «Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается наконец в болезнь».

Но свое высшее воплощение идея тиранства обрела в образе мужа Кроткой из одноименной повести. Мочульский отмечает: «В характере последнего усилены черты деспотизма и сладострастия власти. Ему необходимо утвердить свое величие, возвратить себе потерянное “благородство” и с этой целью он “воспитывает” молоденькую жену. Как демон, требует он, чтобы она, “падши, поклонилась ему”. Кончается самоубийством молодой женщины и отчаянием тирана».

 

Здесь представляется уместным сослаться на теорию тирании, изложенную А. Ван Фогтом во вспомогательной брошюре к фантастическому роману «Деспот».

 

«В 1956 году,— пишет ван Фогт,— когда для меня уже определился в основных чертах тип тирана — властной, агрессивной личности, — я попросил рассказать мне какой-нибудь из ряда вон выходящий случай об отношениях между супругами. Он поведал о муже, который в свое время пытался определить жену в лечебницу для умалишенных...

До замужества эта женщина работала медсестрой и до брака имела две интимных связи с врачами. Когда будущий супруг сделал ей предложение, она рассказала ему об этом. Он чуть с ума не сошел от ревности. На следующий день он явился к ней, имея при себе по всем правилам оформленный документ, и потребовал, чтобы она не читая поставила свою подпись. Он объяснил свое требование ее “виной” и был так расстроен, что женщина и впрямь почувствовала себя виноватой и подписала. Вскоре они поженились.

После свадьбы он пустился во все тяжкие. Разъезжал по стране, появляясь дома когда заблагорассудится, таскал с собой повсюду секретарш и посещал их на дому. Расспросы жены приводили его в бешенство, дело доходило до драки.

“Исходя из многолетних наблюдений за другими представителями этого мужского типа,— сказал психолог,— полагаю, что текст документа содержал признание жены в том, что она шлюха. Женясь на ней, он как бы возвышал ее до себя. Однако в силу своего прежнего статуса падшей женщины она имела только те права, которые он сам ей милостиво даровал”.

Таков, — заключает ван Фогт,— тип властного, агрессивного мужчины, уверенного в своей правоте и считающего себя вправе “карать” за отступления от правил. Его ни за что, ни при каких обстоятельствах не убедить, что правда может быть не на его стороне. Он мнит себя непогрешимым».

 

Ван Фогт подчеркивает: такое поведение есть выражение доведенного до крайности традиционного отношения мужчины к женщине, результат миллионов лет мужского господства.

«Интереснее всего то, что, если «непогрешимого» оставит жена — его «мальчик для битья», — он может серьезно заболеть, спиться или пристраститься к наркотикам. Ибо рушится весь его жизненный уклад, его власть над телом женщины. «Если она уходит либо подает на развод, он приходит в страшное расстройство. Появляются мысли о смерти и сопутствующие им признаки — слезы, отчаянные мольбы: Не покидай меня, я люблю тебя больше жизни! Лишь после бесчисленных и горьких разочарований какой-то процент женщин отказывается принимать это безумие за любовь.

Если она тверда в своем решении, в его воспаленном мозгу наряду с мыслями о самоубийстве начинают возникать мысли об убийстве. Ибо для самоутверждения «непогрешимому» необходимо сохранить контроль над женщиной. Этот тиран просто не может жить без жертвы своей тирании».

 

Кроме истории мужа и жены, которую Достоевский поведал в «Кроткой», на память приходят также отношения между «подпольным человеком» и Лизой — несчастной проституткой, в душу которой он вселил надежду на новую, чистую жизнь и над которой жестоко надсмеялся.

«Записки из подполья» начинаются словами: «Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, у меня болит печень... Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю... Я не хочу лечиться со злости... Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью: я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно себе поврежу, и никому больше... Вы удивляетесь? Так и удивляйтесь, мне этого-то и хотелось. Что ж делать, уж такой я парадоксалист».

В пылу самоутверждения этот человек старается загрязнить и извратить свое отражение в зеркале: рассказывает о себе мерзости, преувеличивает свое безобразие, цинично высмеивает в себе все высокое и прекрасное. Это — самозащита отчаяния, безысходный круг, по которому мечется больное сознание.

К. Мочульский делает знаменательный вывод: «подпольный человек» не только раздвоен, но и бесхарактерен: он ничем не сумел сделаться: «ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым!» А все потому, что «человек XIX столетия должен и нравственно обязан быть существом, по преимуществу, бесхарактерным; человек же с характером, деятель — существом, по преимуществу, ограниченным». Сознание — болезнь, приводящая к инерции, т. е. к «сознательному сложа-руки-сидению». Так ставится Достоевским проблема современного ГАМЛЕТИЗМА. Сознание убивает чувство, разлагает волю, парализует действие... Всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собой другую, еще первоначальнее, и т. д. в бесконечность. Причинная цепь упирается в дурную бесконечность, и в этой перспективе всякая истина — не окончательна, всякое добро относительно. Для нового Гамлета остается одно занятие: «умышленное пересыпание из пустого в порожнее». От сознания — инерция, от инерции — скука. Не действуя, не живя, человек со скуки начинает «сочинять жизнь» — обиды, приключения, влюбленность. Подпольное существование становится фантастическим; это игра перед зеркалом. Человек страдает, радуется, негодует и как будто вполне искренно; но каждое чувство отражается в зеркале сознания, и в актере сидит зритель, который оценивает его искусство. Подпольный человек благородными речами переворачивает душу проститутки; говорит горячо, искренно, до «горловой спазмы» доходит — и в то же время ни на минуту не забывает, что все это игра. Он дает Лизе свой адрес, но страшно боится, что она к нему придет. Голос зрителя в нем говорит: «И опять, опять надевать эту бесчестную, лживую маску»; голос актера возражает: «Для чего бесчестную? Какую бесчестную? Я говорил вчера искренно. Я помню, во мне тогда было настоящее чувство...» Но такова природа самосознания: все разлагать на «да» и «нет»; какая может быть «непосредственность и искренность» в игре перед зеркалом?

Впоследствии проблема болезненной раздвоенности и порочности самосознания будет поставлена в романе «Подросток» (Версилов объявляет икону святыней — и тут же злобно разбивает).

Кривляние, ёрничество, шутовство, показное самоуничижение как способы самоутверждения свойственны не только «подпольному человеку», но и, скажем, Фоме Опискину из «Села Степанчикова», и опустившемуся генералу Иволгину из «Идиота». Последний частенько отдает дань псевдологии — патологической склонности к сообщению ложной информации, к сочинению фантастических историй — о том, например, как он носил маленького князя Мышкина на руках. Мотив все тот же: любой ценой обратить на себя внимание, доказать свою значимость.

Как ни странно, в тот же ряд попадает и такой прожженный циник и записной сладострастник, как Федор Павлович Карамазов. Этот негодяй, никогда не испытывающий угрызений совести, начисто лишенный каких-либо комплексов, все-таки нуждается в признании и привязанности сына Алеши, поэтому и ломает комедию при общем сборе семьи в келье старца Зосимы:

«— Учитель! — повергся он вдруг на колени. — Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?

Трудно было и теперь решить, шутит он или в самом деле в таком умилении».

 

Еще один распространенный способ обратить на себя внимание — истерика, надрыв. В «Братьях Карамазовых» даже некоторые главы именуются «надрывами»: «Надрыв в гостиной», «Надрыв в избе», «...И на чистом воздухе». Причем, если кривляются у Достоевского, как правило, мужчины, то надрыв — прерогатива женщин, независимо от их личных качеств и социального положения. Надрыв Катерины Ивановны Мармеладовой ничем не отличается от надрыва Настасьи Филипповны или другой Катерины Ивановны — невесты Дмитрия в «Братьях Карамазовых».

Мы уже говорили о порядке выхода той или иной потребности на первый план и о том, что эта последовательность иногда нарушается. Так вот, для многих персонажей Достоевского исключение становится правилом. Их потребность в самоутверждении сильнее инстинкта самосохранения (гордость Нелли из «Униженных и оскорбленных» не позволяет ей обратиться за помощью к законному отцу, князю Валковскому), не говоря уже о любви.

 

Любовь — исключительно сложное чувство, связанное не с одной, а с целым комплексом потребностей: в сексе, признании, эстетической потребности, а зачастую и потребности в самореализации, прорыве к смыслу, выходу из тупика. Почему, по выражению Дмитрия Карамазова, «барышни любят подлецов»? Почему умная, гордая, богатая Катя, отдав свое сердце якобы благополучному Ивану, всеми силами цепляется за беспутного, к тому же влюбленного в Грушеньку Дмитрия? Да потому, что с ним можно почувствовать себя «богом».

«— Я уже решилась: если даже он и женится на той... твари, — начала она торжественно,.. — то я все-таки не оставлю его! От этих пор я уже никогда, никогда не оставлю его! — произнесла она с каким-то надрывом какого-то бледного, вымученного восторга. — То есть не то чтоб я таскалась за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нет, я уеду в другой город, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь мою буду следить за ним не уставая. Когда же он станет с тою несчастен... то пусть придет ко мне, и он встретит друга, сестру... Я добьюсь того, я настою на том, что, наконец, он узнает меня и будет передавать мне всё, не стыдясь! — воскликнула она как бы в исступлении. — Я буду богом его, которому он станет молиться... Я обернусь в машину для его счастия...»

В этой позиции и этой тираде, тем более произнесенной перед Алешей и Иваном Карамазовыми, причудливо переплелись две потребности: в самоутверждении («Я буду богом!») и в самореализации (стремление внести свою лепту). Катя обманывает себя, принимая эту комбинацию за любовь. То же происходит в романе «Идиот» с обеими женщинами, соперничающими из-за князя Мышкина: Настасья Филипповна любит в нем надежду на свое спасение, а Аглая — возможность приобщения к высшим ценностям, причастности к пока еще неясному для нее «делу».

Даже настоящая, не головная любовь тем сильнее и неодолимее, чем больше в ней дополнительных компонентов, особенно имеющих отношение к СМЫСЛУ и РАЗВИТИЮ. Вот почему Алеша Валковский в «Униженных и оскорбленных» отдает предпочтение Кате: тут и чувство новизны, и возможность собственного роста, тогда как отношения с Наташей все больше напоминают топтание на месте.

Точно так же роковая страсть Свидригайлова к Дуне и одержимость Рогожина Настасьей Филипповной связаны для обоих с надеждой на перемены в жизни и в собственной душе, надеждой вырваться из той клоаки, в которой они существуют. Случай с Рогожиным особенно тяжел потому, что Настасья Филипповна не понимает, не хочет ничего понимать, толкает его обратно, вниз... и убийство становится неизбежным.

 

Парадокс, обрекающий некоторых героев Достоевского на недостижение внутренней гармонии, заключается в том, что, занимаясь почти исключительно самопознанием, они на удивление плохо знают себя и поэтому оказываются в плену у квазипотребности. Мы уже говорили о самообмане Кати в Братьях Карамазовых. Другой яркий пример — Раскольников. Как проницательно подметил Мочульский, он стремится к богатству; будучи совершенно бескорыстным; мечтает о практическом деле, будучи теоретиком. Добавим: добивается власти, не имея в своем характере ничего общего с тиранами. В неблагоприятных социальных условиях в его воспаленном мозгу зародилась мысль о преступлении, но мог ли такой человек совершить пошлое убийство и спокойно воспользоваться его плодами?

Раскольников очутился в тупике, а из всех положений, в которых может оказаться сильная личность, это — самое невыносимое.

Мы уже говорили о том, что, согласно одному из постулатов гуманистической психологии, потребности более высокого уровня не могут быть удовлетворены, если предварительно не удовлетворены потребности нижележащих уровней. Но если так, то сложные самоактуализирующиеся личности, такие как Раскольников, Версилов или Иван Карамазов, по определению не могут достичь счастья и внутренней гармонии: ведь первого гнетет нужда, а двое других несчастливы в любви. Кроме того, всех троих глубоко ранит «неблагообразие» окружающего мира.

Автор приводит их к Богу, но, в отличие, скажем, от старца Зосимы, нашедшего в вере в Христа ответ на все свои вопросы, эти трое попросту ломаются.

 

Превращение самого Достоевского из убежденного атеиста и социалиста-радикала в верующего было долгим и мучительным, а, как известно, нет больших фанатиков, чем новообращенные.

«Автор «Преступления и наказания», — утверждает Мочульский, — на своем личном опыте пережил трагическую эпоху КРУШЕНИЯ ГУМАНИЗМА. На его глазах гуманизм отрывался от своих христианских корней и превращался в богоборчество. Начав с освобождения человека от «теологии» и «метафизики», он кончил порабощением его «законами природы» и «необходимости». Человек был признан природным существом, подчиненным началам выгоды и разумного эгоизма: у него была отнята его метафизическая глубина, четвертое измерение — образ Божий. Гуманизм хотел возвеличить человека и постыдно его унизил. Достоевский сам был гуманистом, прошел через его соблазны и был отравлен его ядом. Романтик-идеалист эпохи «Бедных людей» увлекается утопическим социализмом и проходит весь диалектический путь его развития: он «страстно принимает» атеистическую веру Белинского и вступает в тайное революционное общество Дурова. Исходя из христианского гуманизма, он приходит к безбожному коммунизму. В 1849 году, приговоренный к смертной казни, писатель стоит на эшафоте. В эти страшные минуты «старый человек» в нем умирает. На каторге рождается «новый человек», начинается жестокий суд над собой и «перерождение убеждений». В Сибири в жизни ссыльного писателя происходят два события, определяющие всю его дальнейшую судьбу: встреча с Христом и знакомство с русским народом. В нечеловеческих страданиях, в борьбе с сомнением и отрицанием завоевывается вера в Бога.

И дальше: Достоевский делает величайшее духовное открытие: свободная личность человека раскрывается только во Христе, любовь к человечеству может быть только во Христе. Поэтому бунтарь-богоборец Иван Карамазов не заслуживает счастья. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы Катя дала волю своим настоящим чувствам. Возможно, личное счастье уравновесило бы муки творчества (ибо для самоактуализирующихся людей мышление и есть творчество) и он бы занялся нормальной научной, литературной или какой-либо иной деятельностью. Однако по замыслу автора ему предстояло стать носителем одной из программных идей: «если нет Бога, значит все позволено!» Достоевского не смущает ни тот исторический факт, что крестовые походы были не менее кровавыми, чем насильственные социальные перевороты, ни им же самим рассказанная в «Идиоте» история о крестьянине, который зарезал своего приятеля со словами: «Господи, прости ради Христа». Возможно, он даже готов посочувствовать душегубцу — и в то же время не испытывает ни капли сочувствия по отношению к философу-гуманисту, каким был Карамазов. Иван Федорович вынужден, наравне с преступником Ставрогиным из «Бесов», расплачиваться за жестокое разочарование Достоевского не только в революционной деятельности, но и в идеях гуманизма. Вне религии Достоевский больше не мыслит себе не только свободы, но и деятельности вообще. В его книгах «блаженны» лишь посвятившие себя служению Христу и строительству «царства Божия» на земле: старец Зосима, Алеша Карамазов, Макар Иванович Долгорукий из «Подростка».

 

Н. Михайловский озаглавил свою статью, посвященную Достоевскому, «Жестокий и больной талант». Жестокость Достоевского по отношению к героям его книг заключается в том, что он «не дал» им никакой другой, кроме служения Христу, целенаправленной, плодотворной деятельности. В этом его отличие от другого гиганта мировой литературы — Льва Толстого, чьи самоактуализирующиеся герои (Андрей Болконский, Пьер Безухов, Константин Левин) ищут и находят сферу приложения своих сил. Вспомним блестящих военных отца и сына Болконских, помещика Константина Левина, новоявленного масона Пьера Безухова или даже Алексея Вронского, который, после своей вынужденной отставки, нашел себя в земской деятельности (чего не захотела заметить и оценить Анна Каренина; это-то, на взгляд автора данной статьи, и послужило причиной ее трагедии). Герои Толстого имеют опору в виде ПОПРИЩА; Достоевский отказал своим героям в такой опоре.

Только считанные единицы у Достоевского занимаются творчеством: это неудачливый литератор Иван Петрович из романа «Униженные и оскорбленные» и бесталанный музыкант Ефимов из «Неточки Незвановой». Естественно, герои его философских романов (в первую очередь Иван Карамазов и Андрей Версилов) склонны к философии (выработке осознанного отношения к обстоятельствам, на которые нельзя повлиять), но и их, как всех прочих, захлестывает стихия переживаний, бесконечного выяснения отношений. Переживания — чуть ли не единственное поприще, предоставленное Достоевским своим литературным героям.

Разные исследователи, в частности М. Бахтин, отмечали, что персонажи Достоевского чрезвычайно ярко выписаны и зачастую существуют в восприятии читателя отдельно от автора. Силой своего таланта великий русский писатель создал их ЖИВЫМИ — и в то же время отказал в праве жить, т. е. ДЕЙСТВОВАТЬ.

Все они — даже умирающий Ипполит — жаждут деятельности, которую не заменит никакая проповедь. Эта неутоленная жажда накладывает отпечаток на их чувства, даже на женскую любовь. Человек САМОУТВЕРЖДАЕТСЯ в отношениях, САМОАКТУАЛИЗИРУЕТСЯ же только через деятельность.

Перед Раскольниковым стоит вопрос: «Или отказаться от жизни совсем, послушно принять судьбу, как она есть, раз навсегда, и задушить в себе все, отказавшись от всякого ПРАВА ДЕЙСТВОВАТЬ, ЖИТЬ И ЛЮБИТЬ?» Христианская мораль проповедует смирение и жертву, но для сильной личности они равносильны гибели. Что ж, принимать эту гибель?

 

Послушаем признание другого злодея, героя «Бесов» Николая Ставрогина, сделанное им в предсмертном письме: «Я пробовал везде мою силу... На пробах для себя и для показу... она оказывалась беспредельною... Но к чему приложить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь... Я все так же, как и всегда прежде, могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от этого удовольствие: рядом желаю и злого, и тоже чувствую удовольствие... Из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и без всякой силы...»

В прошлом Ставрогин совершил преступление: изнасиловал девочку Матрешу. С точки зрения Мочульского, его трагедия есть агония сверхчеловека. Ставрогину были даны великие дары, суждено высокое призвание, но он совершил некогда предательство своей святыни и отрекся от Бога. Отступника постигла духовная смерть при жизни. Он знает, что страшная кара уже началась и что душа его разлагается Смрад духовного гниения заставляет его делать судорожные усилия, чтоб спастись Он возлагает на себя «бремена неудобоносимые», ищет подвига, жаждет всенародного покаяния и казни. Приезжает он в губернский город с новой мыслью, с решением «опубликовать» свой брак с хромоножкой, но, неожиданно встретив свою жену у матери, торжественно отрекается от нее, чтобы не оттолкнуть от себя Лизу Тушину. Великодушное чувство к Марье Тимофеевне борется со сладострастной мечтой о Лизе; все двоится, и зло столь же привлекательно, как и добро. Шатов мстит герою за измену и дает пощечину. Гордый человек сносит оскорбление — это первый его подвиг, но и он — двусмыслен, своим поступком Ставрогин показывает не раскаяние, а новое самовозношение. Он идет к Шатову и предупреждает его об опасности; но и это доброе дело — бесплодно, так как вызвано холодной надменностью, а не любовью. «Мне жаль, что я не могу вас любить, Шатов»,— говорит он ему. И, зная о плане Петра Верховенского, он не мешает ему убить Шатова. Добро снова оборачивается злом: нравственная ответственность за смерть преданного ученика падает на учителя. Второй подвиг — намерение объявить о браке с хромоножкой — приводит к ее убийству. Марья Тимофеевна проклинает предателя, Ставрогин знает о замысле Федьки-каторжного и двусмысленно его поощряет (дает деньги). Третий подвиг — выстрел в воздух на дуэли с Гагановым — обращается в новое и еще более жестокое оскорбление противника. Четвертый — намерение опубликовать исповедь — изобличается Тихоном как демонический соблазн и приводит к окончательному отпадению от Бога... Нет покаяния для демонического сверхчеловека, не способен он на смиренную веру, не призван для религиозного подвига. Спасти его может только чудо. Не веря в чудо, он хватается за него; но после ночи, проведенной с Лизой в Скворешниках, раскрывается последняя ложь «самозванца». Любовь давно иссякла в его мертвом сердце. Сладострастный порыв не спасает его и губит несчастную девушку. Последняя попытка спасения обращается в новое, страшное преступление.

Для Мочульского Ставрогин — человек нового эона, человекобог, по сравнению с которым сверхчеловек Ницше кажется только тенью. Это грядущий Антихрист, князь мира сего, грозное пророчество о надвигающейся на человечество космической катастрофе.

 

В 1839 году восемнадцатилетний юноша Достоевский писал брату: «Человек есть тайна, ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время».

Эта статья — крохотный шажок в том же направлении.

К тайне человека.

Стр. 1-2. Библейские образы в творчестве Достоевского.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com