ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерия НОЗДРИНА


БИБЛЕЙСКИЕ ОБРАЗЫ В ТВОРЧЕСТВЕ ДОСТОЕВСКОГО

Окончание. Начало на стр. 1

 

Страстное неприятие лжи и жестокости современного ему общества и «носящееся в воздухе» ожидание близкого «конца света» подтолкнули писателя к написанию самого остросоциального и самого спорного его произведения — романа «Бесы».

Бесы — приспешники дьявола, духи заблуждения. Согласно представлениям верующих, бесы обладают способностью вселяться в людей, вызывая буйное помешательство. В романе Ф. М. Достоевского с бесами отождествляются революционеры нечаевского типа, анархисты и террористы, для которых нет ничего святого.

Работа над романом шла чрезвычайно туго; автор постоянно «сбивался с тона». «Я написал такие груды бумаги, — признавался он Страхову, — что потерял даже систему для справок с записанным. Не менее десяти раз я изменял весь план и писал всю первую часть снова... Наконец, все создалось разом и уже не может быть изменено». Религиозная мысль воплощается в образах евангельской притчи о Гадаринском бесноватом. Появляется заглавие романа: «Бесы». Наконец-то автор овладел огромными силами, которые незримо созревали в его душе и жаждали воплощения. Своим триумфом он делится с давним другом, поэтом Аполлоном Майковым и сообщает ему идею произведения: «Факты показали нам, что болезнь, обуявшая цивилизованных русских, была гораздо сильнее, чем мы сами воображали, и что Белинским, Краевским и пр. дело не кончилось. Но тут произошло то, о чем свидетельствует евангелист Лука... бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, т. е. в Нечаевых и Серно-Соловьевичей и пр. Те потонули или потонут наверно, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисусовых. Так и должно было быть. Россия выблевала вон эту пакость, которою ее окормили, и уж, конечно, в этих выблеванных мерзавцах не осталось ничего русского. И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога... А другая сила была бы наша собственная вера в свою личность, в святость своего назначения. Все назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа... Ну, если хотите знать, вот это-то и есть тема моего романа. Он называется «Бесы»».

В романе ведутся страстные споры о Боге, религии и православии. Один из наиболее выразительных — монолог Шатова, стоявшего на близких Достоевскому позициях народничества и русского православного мессианства:

«— Ни один народ, — начал он, как бы читая по строкам и в то же время продолжая грозно смотреть на Ставрогина, — ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутомимого желания дойти до конца и в то же время этот конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит Писание, «реки воды живой», иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. «Искание Бога», как называю я всего проще. Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание Бога, Бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного».

Следующим крупным произведением стал роман «Подросток», в котором писатель, как сказано у Г. Фридлендера, «поставил задачу, в противовес Толстому, обрисовать сложный умственный и нравственный путь развития русского юноши из общественных низов, рано узнающего изнанку жизни, страдающего от всеобщего «беспорядка» и социального «неблагообразия». Решив вступить в поединок с враждебным ему обществом, герой романа Аркадий Долгорукий, сын дворянина Версилова и дворовой крестьянки, хочет утвердить себя и добиться признания окружающих людей путем завоевания богатства и власти. Но здоровые лучшие силы его натуры помогают Аркадию преодолеть эти соблазны новой, капиталистической эры. Знамением переходной, беспокойной эпохи являются и другие типы романа: отец Аркадия — страстно тоскующий по идеалу «русский европеец» Версилов, испытывающий чувство «любви-ненависти» к красавице Ахмаковой; крестьянин-странник Макар Долгорукий; опустившиеся дворяне-аристократы, дельцы, аферисты, страдающая и гибнущая во мраке нужды и поисках для себя новых социальных и нравственных путей русская молодежь».

Аркадий и ненавидит Версилова за свое положение незаконнорожденного, и неудержимо тянется к нему как к гордой, незаурядной личности. Однако ответы отца, зачастую сводящиеся к библейским максимам, ставят его в тупик, как «слишком простые»:

«— Я хочу знать, что именно мне делать и как мне жить?

— Что тебе делать, мой милый? Будь честен, никогда не лги, не пожелай дому ближнего своего, одним словом, прочти десять заповедей: там все это навеки написано»

В «Подростке» с новой силой звучит тема страдающих детей, особенно выразительно раскрывающаяся в словах «положительно прекрасного» Макара Девушкина:

«И Иов многострадальный, глядя на новых своих детушек, утешался, а забыл ли прежних, и мог ли забыть их — невозможно сие!»

«Из всей Библии, — подчеркивает Мочульский, — Достоевский больше всего любил книгу Иова. Он сам был Иовом, тяжущимся с Богом о правде. И его, как Иова, подвергал Господь величайшим испытаниям веры. Никто так бесстрашно не боролся с Богом, как автор «легенды о Великом Инквизиторе», никто так дерзновенно не вопрошал его о справедливости миропорядка, и никто, быть может, так не любил его».

«Последний, самый грандиозный по замыслу роман Достоевского «Братья Карамазовы», — пишет Г. Фридлендер, — был задуман как широкая социально-философская эпопея о прошлом, настоящем и будущем России, преломленных сквозь призму «истории одной семейки» и судьбы нескольких ее представителей. Рассказом о трагическом разладе в семье, закончившемся убийством старика Карамазова, Достоевский воспользовался для изображения картины брожения всех слоев пореформенного русского общества, анализа интеллектуальных исканий интеллигенции».

Эпиграфом к роману Достоевский взял слова из Евангелия от Иоанна: «Если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин 12:24).

Роман отражает вековечную борьбу между религией и атеистическим гуманизмом. Без решения главного вопроса, который обычно формулируется «есть ли Бог?», герои Достоевского, так же, как и он сам, жить не умеют и не хотят, несмотря на вдохновенные панегирики в честь «живой жизни».

«Что же до меня», — говорит Иван Карамазов, — «то я давно уже положил не думать о том, человек ли создал Бога или Бог человека... Всё это вопросы, совершенно несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях. Итак, я принимаю Бога, и не только с охотой, но... принимаю и премудрость его, и цель его, нам совершенно уж неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию, в которой мы будто бы все сольемся... Кажется, уж я на хорошей дороге, а? Ну так представь же себе, что в окончательном результате я мира этого Божьего — не принимаю... Я не Бога не принимаю, пойми ты это, я мира, им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять».

Камнем преткновения (кстати, тоже библейский фразеологизм) становится «слезинка замученного ребенка». Иван способен допустить, что для целей, неизвестных человеку, Бог мог обречь людей на лишения и страдания, но он не может — даже при допущении будущей гармонии и блаженства за гробом — примириться с мыслью о страданиях детей.

Мятежный правдоискатель Иван неоднократно и недвусмысленно заявляет о невозможности «возлюбить ближнего своего, как самого себя»: «Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про... одного святого, что он, когда к нему пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви... Чтобы полюбить человека, надо, чтобы он спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое — пропала любовь».

В то же время не стоит быть буквалистами, особенно если речь идет о гениальном творении гениального писателя, «выламывающегося» из любых, в том числе собственных, теорий. Если взглянуть незашоренными глазами, станет ясно, что Иван способен любить ничуть не меньше остальных героев романа: он страстно влюблен в Катерину Ивановну, искренне ищет дружбы Алеши и, как нам кажется, мучается не только из-за нерешенности философских вопросов, но и из-за трагической судьбы брата Дмитрия. Вопреки утверждениям, будто Иван «знал» и чуть ли не поощрял намерение Смердякова убить отца, старший Карамазов искренне верил в виновность Дмитрия. А узнав правду, явился с повинной.

Однако вернемся к центральной теме «Братьев Карамазовых» борьбе между верой и неверием. Страстным апологетом религии в романе выступает еще один «положительно прекрасный» персонаж — духовный наставник Алеши старец Зосима. Именно этому «народному святому» Достоевский передает свое «очень личное» религиозное сознание.

Все его речи проникнуты пафосом христианской любви к людям; более того, они до такой степени изобилуют библейскими цитатами, что воспринимаются как переложение Ветхого и в особенности Нового Завета. Одна подглавка в Книге VI так и называется: «О Священном Писании в жизни отца Зосимы». В ней умирающий старец с упоением вспоминает, как в юные лета впервые прочел: «Был муж в земле Уц» — начало поэтичнейшей и самой драматичной книги Ветхого Завета — книги Иова. Зосима подробно вспоминает «об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и боролся во сне с Господом,.. и о том, как братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа,.. и о прекрасной Эсфири и надменной Вастии» (Астинь), и «сказание о пророке Ионе во чреве китове», и про «обращение Савла». А для утешения женщины, потерявшей ребенка, Зосима цитирует сказанное пророком Иеремией о праматери Рахили: «А это, — проговорил старец, — древняя «Рахиль плачет о детях своих и не может утешиться, потому что их нет», и таковой вам, матерям, предел на земле положен. И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек твой — есть единый от ангелов Божиих — оттуда на тебя смотрит и видит тебя, и на слезы твои радуется, и на них Господу Богу указывает. И надолго еще тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость, и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего».

В уста Зосимы Достоевский вкладывает важную для себя мысль о невозможности социализма «без Христа».

«И неужели сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, — в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим? Твердо верую, что нет и что время близко. Смеются и спрашивают: когда же сие время наступит и похоже ли на то, что это наступит? Я же мыслю, что мы со Христом это великое дело решим... и скажут все люди: «Камень, который отвергли зиждущие, стал главою угла». А насмешников вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвигнете здание свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без Христа?.. Мыслят устроиться справедливо, но отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а извлекший меч погибнет мечом. И если бы не обетование Христово, то так и истребили бы друг друга...».

Уроки Зосимы накрепко усвоил его любимый ученик — Алеша Карамазов. Для него тоже «социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю».

Как известно, «вавилонская башня — башня (столп) высотой до небес, которую, согласно библейской легенде, начали строить внук Хама Нимрод (Нимврод) и другие потомки Ноя. Об этом рассказывается в книге Бытия: «На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли... И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать... Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого» (Быт 11:1–7). Не понимая друг друга, люди перестали строить Вавилонскую башню и рассеялись по всей земле, а это место получило название Вавилон — «смешение».

Проблема взаимопонимания, «взаимопроницаемости» людей выходит за рамки данной статьи; отметим лишь, что потребность и воля к пониманию других людей в высшей степени характерна для «положительно прекрасного» Алеши. В нем воплотилась идея совершенного человека, которому после того, как он уверовал, казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. «Сказано: «Раздай все и иди за мной, если хочешь быть совершен». Алеша и сказал себе: «Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за мной» ходить лишь к обедне»».

Это на редкость цельная и гармоничная натура, воплощение деятельной любви. В отличие от «юродивого» эпилептика Мышкина, Алеша «пышет здоровьем», краснощек, крепко стоит на земле и полон карамазовской стихийной жизненности. Каким же образом этот жизнерадостный юноша сделался послушником? Писатель объясняет: герой его «даже не мистик вовсе» — он реалист.

«Не чудеса склоняют реалиста к вере. Истинный реалист, если он не верующий, всегда найдет в себе силу и способность не поверить и чуду, а если чудо станет пред ним непреложным фактом, то он скорее не поверит своим чувствам, чем допустит факт. Если же и допустит его, то допустит как факт естественный, но доселе лишь бывший ему неизвестным. В реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры... Апостол Фома объявил, что не поверит, прежде чем не увидит, а когда увидел, сказал: «Господь мой и Бог мой!» Чудо ли заставило его уверовать? Вероятнее всего, что нет, а уверовал он лишь единственно потому, что желал уверовать и, может быть, уже веровал вполне, в тайнике существа своего, даже еще тогда, когда произносил: «Не поверю, пока не увижу»».

Тема «чудес» в романе возникает чаще всего в связи с образом Алеши Карамазова. Особенно важен образ «Каны Галилейской» — города, где Иисус, присутствуя на свадьбе, превратил воду в вино; недаром Достоевский назвал так целую главу.

Согласно трактовке В. Г. Тахтамышева (статья «Иисус Христос» в уже упоминавшемся сборнике «Библейские имена...») внутреннее содержание этого эпизода таково. «Вода» — это учение Моисея и пророков, которое в устах иудейских учителей закона потеряло свою жизненность и перестало удовлетворять духовную жажду человека. Иисус показал истинный смысл этого учения («превратил воду в вино»), и оно наполнило слушающих чувством близости к миру божественной истины и покоя, возбудило в людях стремление достигнуть нравственной чистоты и успокоения совести. Тот же смысл имеет чудо насыщения пяти тысяч человек пятью хлебами и многие другие.

Однако вернемся к «Братьям Карамазовым».

Слушая, как на отпевании старца Зосимы отец Паисий читает славянскую Библию, Алеша слушает сквозь дремоту и умиляется:

«Ах да,.. это Кана Галилейская, первое чудо... Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости людской помог... И знало же другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что не для одного лишь великого страшного подвига своего сошел он тогда, а что доступно сердцу его и простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных и нехитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их...».

Библия — особенно Новый Завет — цитируется в «Братьях Карамазовых» гораздо чаще, чем в предыдущих произведениях Достоевского; говорили и о разоблачительной, снижающей роли библейских изречений, когда ими пользуется личность недостойная. Это в высшей степени справедливо по отношению к прожженному цинику и сластолюбцу, старику Карамазову, который только и делает что кривляется и ерничает:

«Рече безумец в сердце своем несть Бог!»

«Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя питавшие, сосцы особенно!»

«— Учитель! — повергся он вдруг на колени. — Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?»

Свои рассуждения о том, что русских мужиков «надо пороть», Федор Павлович подкрепляет «цитатой» из Евангелия от Матфея: «В ту же меру мерится, в ту же и возмерится, или как это там...», — беспардонно коверкая слова Иисуса Христа из Нагорной проповеди: «...каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф 7:2).

Бросая вызов близким, он хвастливо заявляет о себе: «Воистину ложь есмь и отец лжи», — повторяя сказанное Иисусом о дьяволе: «...он лжец и отец лжи» (Ин 8:44).

Совсем иначе — искренне, уважительно — звучат цитаты из Библии в устах других героев романа. «Боже, пронеси эту страшную чашу мимо меня!» — вырывается у Дмитрия, подозревающего, что он нечаянно убил старого преданного слугу Григория. Страдания Мити, которому несчастье помогает осознать, что он неправильно жил, названы Достоевским «хождениями души по мытарствам» — по аналогии с названием ходившего в списках апокрифического текста «Хождение Богородицы по мукам».

Особое место в «Братьях Карамазовых», по мнению Г. Фридлендера, принадлежит «мальчикам» — представителям будущей России. «Рисуя трагическую судьбу любящего, самоотверженного и в то же время гордого Илюши Снегирева, раскрывая присущее ему раннее мучительное сознание социального неравенства и несправедливости, изображая привлекательный образ четырнадцатилетнего «нигилиста», умного, ищущего и энергичного Коли Красоткина, Достоевский освещает те сложные и разнообразные превращения, которые психология ребенка претерпевает в реторте городской жизни. Но рассказ о «мальчиках» позволяет автору не только дополнить свою картину вздыбленной и потрясенной жизни новыми яркими штрихами. Нравственное объединение прежде разъединенных товарищей Илюши у постели умирающего играет роль своего рода идеологического завершения романа; оно представляет собой попытку художественным путем утвердить социально-утопические надежды Достоевского. «Союз», отныне объединяющий навсегда товарищей Илюши, выражает мечту писателя о движении человечества к светлому будущему, к чаемому им «золотому веку», выражает его надежду на новые поколения русской молодежи, которым суждено сказать новое слово в жизни России и вывести человечество на иные, светлые пути».

Эта мысль выражена автором в сцене, когда Илюша утешает отца, через образ «Иерусалима»:

«— Папа, не плачь... А как я умру, ты возьми себе хорошего мальчика, другого... и люби его вместо меня...

— Не хочу другого мальчика! — прошептал [штабс-капитан] диким голосом, скрежеща зубами. — Аще забуду тебя, Иерусалиме, да прильпнет...

— Что это он такое про Иерусалим? — [спросил Коля Алешу Карамазова].

— Это из Библии: «Аще забуду тебя, Иерусалиме», то есть, если забуду все, что есть самого у меня драгоценного, если променяю на что, то да поразит...»

Духовная эволюция великого русского писателя завершилась. И поэтому логичным завершением статьи будет напутственное слово отца Паисия, обращенное к Алеше Карамазову, а через него — к «мальчикам»:

«Помни, юный, неустанно, — так прямо и безо всякого предисловия начал отец Паисий, — что мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала, в последний век особенно, все, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жестокого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней святыни решительно ничего. Но разбирали они по частям, а целое просмотрели, и даже удивления достойно, до какой слепоты. Тогда как целое стоит пред их же глазами незыблемо, как и прежде, и врата адовы не одолеют его».

Стр. 1

Стр. 3-4. Герои Достоевского в зеркале гуманистической психологии.

http://enspirion.ru/ a marketing агентство интернет маркетинга.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com