ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Алекс НОРК


Об авторе. Содержание раздела

ШТРИХИ К ТИПОЛОГИИ ЧЕЛОВЕКА*
Эссе

Типология человека строится по-разному, отправляясь как от различных свойств сознания, так и от происхождения его структур: биологического, социального, обусловленного личными переживаниями. Возможен и феноменальный подход, к которому, например, могут быть причислены попытки понять человека с точки зрения чрезмерного преобладания в нем отдельных качеств, то есть эффектов неравновесности. Однако в любом случае обнаружение нового обязывает, прежде всего, установить его непроизводный характер от уже известного. Поэтому в качестве пропедевтики к теме мы коротко и в общих чертах остановимся на характеристике главных (и научно вполне оформленных) человеческих типов и определяющих их базовых свойств. И поскольку именно базовые свойства являются тем самым элементным материалом, из которого складывается конкретный тип, уточним в первую очередь некоторые содержания.

По своему смыслу «тип» человека означает ту его психологическую первичность, которая представляет собой природный фундамент, несущую основу, на чем последующий жизнестроительный процесс возводит то или иное (удачное или не очень) сооружение. Возводит не только с помощью данного индивида, но, в силу обстоятельств, иногда и без активного его участия. Вот почему фундамент и его видимая конструкция могут «технологически» плохо соотноситься, что обнаруживается порой наличием в человеке несочетаемого, «странностей», внешне не мотивированных действий и прочего в разном роде. Своеобразие фундамента и предлагаемых жизненных ситуаций может, наконец, не сойтись настолько, что кажущееся законченным строение в один момент рухнет или не сможет состояться вовсе.

Предвосхитим естественно возникающий вопрос: следует ли понимать уже сказанное так, что психологический тип трактуется здесь как заданность, помещенная в человеке вместе с его рождением?

Не все базовые свойства являются таковыми, но некоторые — да. Подробней мы этого еще коснемся.

Еще одно уточнение. Какого бы экстремального выражения ни достигали отдельные человеческие типы, в разговоре о них мы будем находиться исключительно в сфере в целом нормальной психики. Рассуждения же о том, что ничего стопроцентного нет, что вполне нормальных людей вообще не существует, пусть останутся тем, кто любит игру в диалектику. Конечно, любой психиатр не только вправе, но и просто должен профессионально рассматривать человека на предмет его возможной болезни и именно под этим углом зрения анализировать те или иные психические проявления. Такова же по роду деятельности и обязанность автомеханика в мастерской. Но странно было бы серьезно относиться к заявлениям последнего, что «абсолютно исправных автомобилей не бывает». Идеология «ремонтной базы» не должна выходить за сугубо цеховые пределы.

Итак, о базовых свойствах психологических типов и о них самих.

Начнем с системы, предложенной академиком И.П.Павловым.

Занимаясь в первую очередь рефлекторикой, а не психическими содержаниями реакций, Павлов разграничил прежде всего слабый и сильный отвечающие типы. Первый он обозначил как неподдающегося дальнейшим различениям «меланхолика», второй дифференцировал по следующим свойствам:

сильный-неуравновешенный: «холерик»;

сильный-уравновешенный-мобильный: «сангвиник»;

сильный-уравновешенный-инертный: «флегматик».

Выбранные Павловым базовые свойства: сила реакций, их уравновешенность и мобильность, как уже было сказано, не психосодержательной природы**. И хотя они в своей структурной классификации бесспорно позволяют делать некоторые заключения о поведенческих способностях выведенных типов, возможности здесь весьма ограниченны. В отношении человека их можно использовать, главным образом, в самом общем констатирующем смысле. Ну, например, принц Гамлет? Холерик, реакции сильные, но очень неуравновешенный. Наташа Ростова? Сангвиник — тут комментарии не требуются.

А Дон-Кихот? Мечтатель? Да, в том числе. Однако это уже содержание психики, точнее, ее установка. И втиснуть Дон-Кихота в павловскую схему при всем желании не удастся. Но вот, в своем сравнительном анализе Иван Сергеевич Тургенев подметил такую важную деталь: мир Гамлета помещается в самом Гамлете, мир Дон-Кихота географичен. Ему нужна вся Испания. А если бы не здоровье (плохое у Россинанта тоже), они бы всю Европу переиначили.

Несколько позже Карл Юнг пришел к заключению, что расположение мира, то есть направленность умственно-эмоциональных поисков вовнутрь или вовне, должно быть отнесено к базовому свойству психики, так как представляет собой одну из начальных особенностей человека. И появились две соответствующие категории индивидов — интроверты (обращенные внутрь) и экстраверты (направленные вовне).

Нужно сказать, что некоторые ученые попытались с помощью этих категорий сделать классификацию Павлова более психологичной. Неуравновешенный экстраверт — холерик, уравновешенный — сангвиник. Неуравновешенный интроверт — меланхолик, уравновешенный — флегматик.

Опять все и с Гамлетом, и с Ростовой понятно, можно теперь Печорина во флегматики записать, расширить, так сказать, представительный список. Но вряд ли многим захочется это делать. Потому что, подсказывает внутренний голос, от этого ни уму ни сердцу. Вот здесь мы и подходим к вопросу, который, возможно, следовало бы задать в самом начале. А зачем вообще нужно выделять эти психологические типы? Что это нам дает?

В попытке ответить на данный вопрос, давайте все-таки вернемся к Наташе Ростовой.

Активное жизневосприятие. С теми крайностями эмоциональных проявлений, которые вполне соответствовали как экстремальным для нее ситуациям, так и желанию охватить и почувствовать всю полноту жизни. Бесспорно сильная психика этой девочки способна защищать себя от глубоких ран, восстанавливаться и снова открываться миру, полагая в нем, а не в рефлексиях собственного сознания, смысл и ценность бытия. И вряд ли будет преувеличением сказать, что этот литературный ребенок Льва Николаевича Толстого был для него не менее родным, чем многочисленные собственные дети. А может быть, и более, за абсолютной законченностью этого создания и полного его соответствия психологическому типу самого писателя. Во всяком случае до того последнего периода жизни, когда фантастическая сила его характера развилась до степени угнетающей и самодовлеющей диктатуры.

Но Наташа осталась Наташей. И хотя за ней никаких больших дел не числится (декабристский финал лишь указывает на их возможность), личность Ростовой воспринимается как исключительно положительная. Однако и в менее ярком своем выражении общая положительность типа «сангвиник» фактически выступает всегда как бесспорная. И нам очень важно заметить, что совокупность нейтральных по отдельности базовых психических качеств вдруг обретает ценностно-этический смысл. Этим мы, разумеется, еще не ответили на вопрос о немедицинской значимости психических типов, а только попытались сделать первый шаг в эту сторону.

Для второго шага обратимся к экстра- и интровертивному делению Юнга. Интроверт, согласно его теории, во многих отношениях интересней, чем его полярный собрат. Он гораздо богаче творческими потенциями, особенно художественными. Интеллектуальные интроверты значительно опережают своих экстравертных коллег в том, что касается идеальных концепций как таковых, поиска фундаментальных жизненных смыслов, эсхатологических построений и т.п. Образно говоря, их можно назвать стратегами цивилизации, в то время как интеллектуалы другого полюса сравнимы с ее оперативно-тактическими работниками. Добавив к этому чувствующий, ощущающий, мыслительный или интуитивный доминирующий базовый признак (свойство), Юнг очень подробно разбирает каждое сочетание, его сильные и слабые стороны. Но при всем разнообразии полученных им результатов отчетливо выступает преобладающая значительность интровертного базиса.

На первый взгляд, это странно, ведь интроверт заведомо жизненно неадекватен. И вместе с тем, совершая еще один набег на художественную литературу, давайте вспомним о часто встречающемся и периодами массовом увлечении публики сакраментальными персонажами, погруженными в свой собственный внутренний мир и побуждаемыми им к далеко не всегда понятным читателю действиям. Вселенский и демонический мир Байрона или Лермонтова, мир темненьких, заявляющих о себе из каждого угла тайн Достоевского... Что там вообще может быть понятно «среднему» человеку?

Конечно же, средний человек потому только и является таковым, что, обладая всеми указанными базовыми свойствами, не обладает ни одним из них в обостренном выражении. Проще говоря, он состоит из малых, но качественно совершенно полноценных подобий Толстому с его Наташей, Гамлету, мстящему за опошленную жизнь, и т.д., и т.п. Будучи, в том числе, и небольшим интровертом, он интуитивно ощущает потенциальную огромность внутреннего мира, его космичность.

Сказанное можно было бы отнести к вполне тривиальным выводам, если бы из него не следовало, на наш взгляд, нечто очень серьезное.

Отдавая экстремумы человеческих типов только художественному творчеству, пришлось бы оставить за рамками объективных знаний слишком многое. Прежде всего пришлось бы согласиться с позитивизмом самого грубого толка и отнести весь человеческий духовный опыт к фантазиям, объясняя их эмоциональными компенсациями реальных жизненных вожделений или случившихся неудач. С фрейдистской приправой по индивидуальному вкусу. И уж конечно, пришлось бы «научно» зачеркнуть все существующие религии единственной фразой: «Человек не верит в себя и боится смерти». Ну, некоторым так бы и хотелось. Только слово — научно — мы не зря поместили в кавычки.

Интровертный тип Юнга, слишком ясно себя экспериментально обнаруживающий и легко стыкующийся с биорефлекторикой Павлова, не может быть отнесен ни к патологии человеческого сознания, ни к преобладанию в нем иллюзорных форм и окрасок. Иначе следовало бы признать, что иллюзии движут миром не меньше, чем практический здравый смысл. Впрочем, такое признание пока не помеха современным позитивистам-прагматикам. Отталкиваясь от загадочного эволюционного принципа, позволяющего провести прямую линию от камня до Альберта Эйнштейна, они тут же заявят, что иллюзии очень помогают людям выжить. Расскажут, например, как, готовясь к очередной охоте, первобытный человек представлял себе возможные ее ситуации, от возможного переходил к желаемому, создавал в уме его картины, рисовал (зачем-то) их на стене. Другой первобытный, ленивый и сметливый, сообразил, что можно и вовсе не ходить на охоту, а заниматься этими нехитрыми комиксами, внушая соплеменникам мысль, что они приносят удачу, И фантастический культовый элемент стал постоянным жизненным фактором человека.

В написании общих картин (этой или подобной) прагматики большие мастера. Но плохо всегда выходит с деталью. Почему, например, первобытный охотник должен о чем-то фантазировать вместо того, чтобы, подчиняясь единственно здравому смыслу, лечь спать. Время свободное есть, не спится? Однако само по себе свободное время не обладает побуждающей силой.

Почему чисто рассудочное сознание впускает в себя мечтательный иррациональный мотив? Ответ может быть только один: потому что он человеку приятен. Но это ведь значит, что иррациональная рецепторика изначально заложена в человеческую природу. Причем (также изначально) настолько сильно привязана к ее положительной эмоциональной сфере, что не вытесняется никакими самыми жесткими условиями выживания, требующими предельной практической мобилизации, то есть подчинения всей психической энергии природно-физическому плану.

Не вступая в продолжительную дискуссию с идеологией «мичуринского» толка, можно выдвинуть значительно более основательное, с нашей точки зрения, предположение о непривнесенном интровертном качестве человека. Кем или чем обусловлена тогда эта наличность?

По-видимому, правильнее попытаться сначала ответить — чему она служит?

Рефлексивные механизмы сознания являются единственным средством формирования внутреннего мира ценностей. Прежде всего потому, что лишь внутренний взгляд человека позволяет сводить в систему накопленный жизненный опыт. И это последнее присуще каждому. Но только очень пристальный взгляд способен формировать нетривиальный внутренний мир и соответствующую ему аксиологию. Отсюда уже вытекает огромная значимость интровертного типа, как типа, способного проводить тонкую наблюдательную внутреннюю работу. И сразу же важно подчеркнуть, что создаваемая таким образом аксиология — надперсональна. Объявляя себя в художественных, философских или религиозно-мистических произведениях, она становится продуктом всей человеческой жизни, и именно в силу тех качеств «подобия» среднего человека, о которых было сказано выше. Средний человек, простите, не изобретет даже зубную щетку, но оценит ее преимущества и сумеет сделать аналогичную. Этика как продукт внутреннего мира в этом смысле ничем не отличается: она создается редкими индивидами, усваивается массой и ею же, в силу условий жизни, корректируется и модифицируется. Но так же, как и техногенный параметр быта, который в своем научно-техническом содержании массово не усваивается, этика в массовом сознании трансформируется, главным образом, в нормативно-операторное поле, слабо сцепляясь с эмоциональной базой среднего индивида и не ориентируясь в оттенках «хорошего» и «плохого». Другими словами, без аппарата сложного различения этика присутствует только лишь в смутных содержаниях и поведенчески проявляет себя в очень произвольных трактовках. Вместе с тем, по мнению, в частности, Владимира Соловьева, как и технический прогресс, продуктивно сказывающийся на человечестве, этическая динамика имеет тот же положительный характер в историческом плане.

Осталось теперь указать, куда же именно этика исторически стремится. Здесь вряд ли уместно делать открытия. Этический предел может существовать только в религиозной сфере. Как эсхатологический абсолют. Хотя, конечно, каждая фундаментальная религия пытается описать его по-своему. Теперь, соединив с этим непривнесенность интровертивного качества, можно получить религиозный ответ на вопрос о природе и назначении человека, но получить его в духе эмпирической онтологии. Разумеется, сказанное не претендует на сколько-нибудь основательное раскрытие такой сложной темы, однако все же свидетельствует и о том, что типология человека способна давать результаты далеко за пределами практической психологии. К еще одному такому случаю мы сейчас и перейдем.

Базовое свойство человеческой психики может быть и привнесенным, сформированным жизнью. Но не этой его отдельной, а той, из которой слагается менталитет, архетип и т.п. Речь, короче говоря, пойдет о коллективных свойствах сознательного. (Или бессознательного, последнее разделение пока не важно).

Несколько забегая вперед, уточним: речь пойдет о «мягком» и «жестком» типе человека, но не в смысле плохого или хорошего содержания того и другого, а в смысле базового и до сих пор малопроявленного свойства психической организации людей.

Слово «организация» указывает если не на приобретенные, то уж, во всяком случае, на закрепленные жизненными процессами свойства. Поэтому лучше начать не с определения, а с примера. С маленькой, сравнительно с нашими просторами, Западной Европы, где культура, а следовательно, и этика складывались в плотной городской среде. И сами города находились на расстоянии одного-двух дней пешего пути, что делало, во-первых, крайне несложно осуществимой военную акцию в отношении соседа, и создавало возможность легкой миграции ремесленного люда, во-вторых. Другими словами, конкурентные условия физического и хозяйственного выживания представали перед людьми не в историческом, а в напряженном злободневном плане. Земельные, строительные и вообще природные ресурсы были очень ограниченными. 3начит, транжирить их нельзя. Нельзя и негде разводить помойки. Нельзя тратить время попусту, потому что конкуренты из соседнего города вытеснят с рынка более качественным товаром. Нельзя не готовить собственных детей к тщательному и максимально квалифицированному труду, иначе погибнут внуки. Нельзя строить дом не на века, иначе за твою безалаберность ответят твои же потомки. Им некогда будет достраивать и перестраивать, потому что время нужно использовать, чтобы, специализируясь в наследственном ремесле, не потерять место в городе. Городу нужны дисциплинированные и усердные, иначе и он не выживет как отдельная единица. Но дисциплинированные и усердные — это всегда и состоятельные. Те, кому есть что беречь, а стало быть, и что приумножать. Есть о чем думать. Каждый день, а не от случая к случаю. (А кстати, вы не замечали, что среди вышколенных собак никогда не встречаются глупые?) Организующий себя ум приобретает способность оценивать форму и метод, то есть становится умом не созерцательным, а познавательным. И этим гордится.

Не без скучноватой сухости все это, конечно.

Чтобы, вот, сесть на тройку, и птицей?! А дня через два неизвестно где проснуться, с кем неизвестно в обнимку?.. Нет, немец такого не может, от этого немцу — смерть. Нам — только в щеки румянец.

А можно и не на тройке, а на диване с трубкой. Все можно. И в гениально обостренном финале известного кинофильма бежит по немереным русским просторам мальчик, по просторам пронзительным и безнадежно зеленым.

Нельзя и можно. Ведь это первоначальные ориентиры. И попадая в сколько-нибудь новую обстановку, один человек сообразуется (входит в контакт с ней) по установке «чего мне тут делать нельзя?», другой… впрочем, у «можно» невероятно большой диапазон индивидуальных звучаний.

Ориентировка на «можно-нельзя», конечно же, непривнесенно-базовая, любому питекантропу присущая. А вот установка на то или другое — базовое привнесенное свойство. В том смысле, о котором речь шла выше, — исторически образованная. И сразу же подчеркнем, установка «нельзя» обладает высокой различающей потенцией, а противоположная в ней мало нуждается.

Теперь мы подошли к обозначению типов согласно указанной внутренней установке: «мягкий» — «можно», «жесткий» — «нельзя».

Мы еще конкретно проиллюстрируем каждый, но сначала необходимо углубить отчасти уже сформированные представления.

Намеренно не обращаясь к западному примеру, выведем сопряженную с «нельзя» категорию не из условий тамошней исторической жизни, а из самой психологии.

Жесткий тип в своей усиленной дифференциации жизненных условий и планов проявляет крайнюю скрупулезность и дотошность. Он не выносит подмены смыслов и как такового небрежного с ними обращения. Обрисовав для себя общий ограничительный каркас по установке «нельзя», он переходит к осмыслению его окрестностей по менее строгой и уже поисковой форме: «почему нельзя принимать первое же попавшееся  «можно?» или «если можно, то почему это, а не другое». Иначе говоря, жесткий тип начинает поиск оптимального плана, или: ищет необходимое. «Нельзя» и «необходимо» увязываются, следовательно, в сопряженную пару.

Мягкий тип, не тренированный на строгих изначальных ограничениях и не обретший эмоционально положительно окрашенных поисковых интенций, вообще очень смутно представляет себе императив оптимальности. Точнее, для него это вовсе не императив, это: «неплохо бы, чтобы». Однако оторванная от «нельзя», не находящаяся с ним в системе постоянных корреспонденций, такая формула выводит мягкий тип далеко за пределы реального круга возможностей, выталкивая его нередко в иррациональную мечтательную сферу. В сопряжение к «можно» становится, таким образом, «возможно» или, что еще хуже: «хорошо бы чтобы».

Жесткий тип, отталкиваясь от безусловных ограничений, видит свою систему координат в точке локального оптимума. И понимает ее временность и локальность, то есть то, что жизнедеятельная траектория состоит из кусочков, постоянно выстраиваемых из новых обстоятельств. Мягкому типу все это абсолютно безразлично, Он устанавливает в качестве координатной точки желаемое, полагая, что двигаться надо не от чего-то, а к чему-то. Переломанные на этом пути ноги (в особенности не свои) он склонен, разумеется, относить на счет высоты и правильности поставленной цели. Но здесь мы чуть забежали вперед, коснувшись аксиологии одного из типов. В разговоре о ней нужно начать с другого, а именно с понятия о «свободе». Вернее, о свободе как категориальном условии личности.

Понятно, что общее и первоначально нащупывающее «можно» объективирует личный план существования в конкретных «могу». И «не могу» становится психологическим антиподом, суживающим этот план. Соображения логического, правового или какого-то иного характера выступают для мягкого типа при этом лишь как система сдержек, не более. Здесь разум борется с бессознательным, которое, определяя эмоциональное отношение к событиям, квалифицирует очередное «не могу» лишь как свое поражение. И накапливает обиды.

Жесткий тип, переводя нельзя-необходимость в разряд «должен», гармонизирует и мобилизует свое психическое состояние. Собственно, «свобода как осознанная необходимость» Гегеля вызывает порой недоуменное чувство за недоговоренностью: «сделать именно то-то конкретное». И жесткий тип реализует себя именно в его обнаружении. Добавив еще одно уточнение: свобода как длящееся состояние является осознающей (а не осознанной!) субъективацией необходимого, — можно получить окончательную формулу свободы жесткого типа, столь характерно присутствующую в германском, например, менталитете.

Теперь мы перейдем к окончательной квалификации рассматриваемой здесь типологии. Но сначала несколько предваряющих слов.

Если взглянуть на жесткий тип человека с точки зрения поведенческой дисциплины, можно легко ошибиться и записать туда совершенно противоположных людей. Действительно, любой хорошо воспитанный и жизненно организованный человек объявит себя жестким, прекрасно понимая всю пагубность и зряшность саморуководящей установки на «можно». Экспериментально распознать тот или иной тип поэтому не просто. Но мы, сказав уже кое-что о долженствовании, попробуем вывести еще одно разграничивающее базовое свойство.

Вспомним, что каждый текущий момент в жизни жестких людей представляет собой лишь набор данных, располагающих их к поиску очередных решений. Факты для них, таким образом, выступают лишь в качестве предпосылок или, еще точнее, условий к действиям. Разумеется, конкретные условия могут нравиться или не нравиться, и в этом смысле эмоционально восприниматься. Но нельзя любить или не любить условия вообще. Факты, в связи с этим, в психологии жесткого человека никак не соотнесены с уровнем внутренних ценностей. Более того, в метафизическом смысле факт выступает главным ограничителем свободы жесткого типа, настаивая на себе, он (опять же метафизически) враждебен поиску. Пропуская, чтоб избежать ненужных повторов, понятные звенья, сформулируем следующее заключение: аксиология жесткого типа индетерминирована долженствованием.

Касаясь мягкого типа, на первый взгляд, можно было бы сформулировать обратное: он не приемлет ограничивающее его свободу долженствование и поэтому любит факт. Первая часть такого утверждения, конечно, правильная, но любовь к факту из нее, безусловно, не вытекает. И еще одно уточнение: аксиология мягкого типа отнюдь не индифферентна к долженствованию. Это не есть простое его невосприятие, это враждебное отношение к нему. И здесь мы уже находим ключ к жизнезначению факта.

______________________

*  Опубликовано в ж-ле «Полигнозис», N3, 1998.

** Поэтому павловскую квалификацию вполне справедливо относят не к собственно психологии, а к типам высшей нервной деятельности.

...............................

Вся статья — в интерлитовском е-сборнике «Избранные эссе-2». Формат PDF. Объем 1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Современная космология: критика и новая картина мира

Проблема Абсолюта и работа Николая Кузанского «Об ученом неведении»

Детективные рассказы и повестиФантастика, триллерыКрупная прозаДрама — Статьи

Об авторе. Содержание раздела

24 часа в сутки Москва онлайн - http://mockba24.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com