http://www.rnevrozova.narod.ru
8 7 6 5 4 3 2 Девство, отрочество, юность Мать свою я помню смутно. Как мне говаривали потом — красавица была. Полгорода из-за нее с ума посходило. Любительница веселий разного рода. Так и бросила меня двухлетнюю, закружившись в вихре любовников-любовниц. Отец с того момента седой стал весь, но о матери плохого слова в жизни не говорил и мне не велел. У нас дома на серванте до сих пор портрет ее стоит. Наверное, папа ее любит. Как сложилась мамина судьба, где она — никто толком не знает. Доходили слухи, что в Москве обосновалась. Одни говорят — стала преуспевающей дамой, открыла свой бизнес, квартира-машина, заграница и прочая. Другие обратное утверждают: на помойках проживает, проституцией зарабатывает. Смею заверить: и то и другое вполне реально. Мамочка в юности писала стихи и прозу. Я откопала их. Показала отцу. Он заплакал и велел мне сжечь... С трех лет я ходила в детский сад неподалеку. Там меня научили завязывать шнурки и любить Родину. Впоследствии это очень пригодилось. Я не была общительным ребенком. Часами могла играть в одиночестве или бубнить сама с собой, из-за чего неоднократно обвинялась в эгоизме и зазнайстве и в итоге получила диагноз: ранний детский аутизм. Что это значит — я не знала, но по папиной реакции поняла — штука крутая, гордиться можно. С той поры во мне начало расти сознание собственной исключительности. Читать научилась быстро. Азбуку в глаза не видела. Отец взял какую-то книжку и показал принцип. Я схватила. Через два дня уже читала по слогам. Через неделю — бегло. Еще через месяц — запоем. Перечитала всю папину библиотеку, прошлась по соседским книжным полкам. Потом стала частенько захаживать и удивлять своими запросами тетенек-библиотекарш в очках и комплексах. Любила немецкую классику, экзистенциалистов, иррационализм и аналитическую философию. Отец беспокоился за то, что в школе мне будет не очень интересно. Он ошибся. Я просто балдела от уроков письма и чтения. Для меня открылся неведомый ранее мир прекрасных и сложнейших по постановке экзистенциальных проблем детских сказок. Я уверена, что именно в этом порядке и надо начинать читать. Меня хвалили на родительских собраниях. Повесили на доску почета. Когда фотографировали — я напряглась и получилась некрасивой. Лаборантка из кабинета физики подрисовала мне усы. Приходила тетенька из университета и общалась со мной как с феноменальным ребенком. Зачем-то завела в препараторскую и стала танцевать танец живота. Живот у нее был упругий. В пупке торчало массивное золотое кольцо. Это запомнилось. Я хватала кольцо зубами и оттягивала. Тетка глупо хихикала и почему-то время от времени стонала. Через несколько месяцев она защитила докторскую. Меня приняли в комсомол в третьем классе в порядке исключения. Я не видела разницы, более того не хотела огорчать товарищей и носила на себе всю символику одновременно. Октябрятская звезда была вколота в ухо, галстук пионерский в качестве банданы повязан, комсомольский знак на самом почетном месте. Из кармана скромненько выглядывал папин партбилет. В двенадцать лет я дебютировала на городском конкурсе молодых поэтов: «Новые имена», прочитав стихотворения из цикла «Самодурство». Была награждена почетной грамотой и денежной премией. На последнюю я купила себе сгущенного молока и проститутку Клаву. Клаву все знали как бывшую учительницу, а ныне ассистента в каком-то НИИ. Как натура креативная, она любила эксперименты и в моем лице нашла прекрасный объект для такого рода исследований. Клава жила в коммуналке с мужем-алкоголиком и двумя взрослыми дочерьми. Обе учились в университете на психолога. Мечтали впоследствии заняться частной практикой и сделать карьеру. Клава же пыталась сплавить их в замужество. Хасбенд Клавин, добрый дядька Миша меня любил, очень радовался, когда я приходила. Почему-то сразу ставил пластинку Шаляпина и накрывал на стол мне и тараканам. Так я запила. Клава ревновала жутко поначалу, а потом выставила меня на лестничную клетку. Плача и глотая сопли, я первый раз подумала о самоубийстве. Я Клаву не любила, нет. Просто жаль было расставаться с ее маленькой уютной комнаткой, с улыбками дебелых дочек, с пьяными излияниями дяди Миши. Дядя Миша все потом украдкой ходил и носил мне яблоки. Очень боялся, «что Клавка узнает». Папа отдал меня в музыкальную школу по классу контрабаса ибо подозревал надвигающийся гормональный взрыв. В самом слове и предмете контрабас меня больше всего притягивала морфема КОНТРА. И БАС, конечно, тоже. КОНТРРРРА, да еще и БАСОМ!!!! Так им всем! Училась с удовольствием. Через год уже выступала на областных конкурсах. В рок-группу приняли. Гремели на весь город. Однако, директор школы вызвал меня и предупредил относительно растления благополучных советских детей. Хотя, зря, я думаю. Пели мы отлично. Сейчас мало кто так поет... Именно в то время у меня и появился первый мужчина. Им был учитель труда. Как-то я задержалась после репетиции. Складывала свой конррррабас в футляр, как вдруг ощутила, что кто-то целует меня сзади в шею. Я не стала оборачиваться. Подумаешь... На следующее утро нас обнаружили спящими в обнимку в школьном тире. Его уволили. Меня взяли на заметку, как сексуально озабоченную. Однако все это не помешало мне с отличием окончить школу и, хоть двери всех советских вузов в ту пору открывались, демонстративно пренебречь высшим образованием. Я поступила в швейное училище на мастера по специальности «пошив ритуальных костюмов». Это были незабываемые годы. Они достойны отдельной книги. И, я надеюсь, она скоро созреет. Сложно представить, насколько талантливые люди окружали меня в то время: художницы, поэтессы, андеграундные музыканты, проч. В конце-концов — просто портнихи от Бога. В семнадцать я вышла замуж. Это был брак не по любви, не по расчету, не по глупости. Это был БРАК. Прожили мы счастливо три с половиной года. Потом меня не стало... (Здесь текст обрывается. — Роза Неврозова). 2003. England | 
