ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Леонид НЕТРЕБО


Новый автор-прозаик

http://netrebo.by.ru

Родился в Ташкенте.

Автор четырех книг и многочисленных публикаций в «бумажных» и «электронных» изданиях.

Член Союза писателей России

ГАВРОШ И ВОЛК

Рассказ

Сейчас уже трудно вспомнить все ощущения нашей встречи доподлинно. Виновата не память. Просто на те воспоминания, достаточно подробные, накладываются все поздние рассуждения и выводы, опыт прожитых с тех пор лет. И, признаться, свежесть воспоминаний мне сейчас совсем не важна.

 

До нашей с тобой встречи я бродяжничал уже два года. Зимовал в Москве, весну и осень старался провести ближе к Кавказу, зато летом мог путешествовать сколько и куда угодно: от Смоленска до Владивостока и от Черного моря до Карского. Правда, далеко на восток и север я не забирался.

Иногда двигался автостопом, но это возможно, когда есть нормальная одежда. Чаще всего выручала железная дорога: когда проводница пожалеет, позволит несколько станций проехать в пассажирском, а когда и в товарном вагоне — тоже не страшно, хоть и не всегда тепло и чисто.

Приехать на новое место, конечно, не сложно. Основной вопрос — как выжить. Попрошайничеством никогда не занимался, гордость не позволяла. В основном тут же, на вокзале, подряжался продавать что-нибудь на стоянках: книги-журналы, напитки — словом, все, что доверяли оптовики. Оптовиков не обманывал, с товаром и выручкой не убегал, хоть можно было это сделать очень просто: уехал — ищи-свищи! По карманам тоже не шарил — без этого на хлеб хватало. Старался, чтобы оставалось и на развлечения, на утоление моей любознательности. Любознательный был!.. Это еще в детдоме замечали, где я учился очень даже неплохо. Ходил в зоопарки, в кино, на футбол и даже в музеи. Когда в одном городе надоедало, перебирался в следующий, иногда буквально на следующую станцию, а иной раз — в другую область. Перед окончанием гастроли и началом новой дороги старался приодеться. Для этого предыдущий день посвящал поиску ситуации, где можно прижать в углу какого-нибудь лоха-ровесника, маменькиного сыночка. В принципе, это было не сложно. Добропорядочные подростки часто гуляют одни: в парках, возле вокзалов. Иногда достаточно просто встретить такого беспечного в укромном месте, а чаще — прежде необходимо войти в доверие, заманить в нужное место, — целое искусство. Цель — поменяться с таковым одеждой и тут же сматывать удочки: задержка после ограбления смерти подобна.

Вот в такой день мы с тобой и встретились.

 

Прямо на вокзале я познакомился с одним доверчивым пацаном. Пришлось с ним немного повозиться. Погулять, поболтать. На такие случаи у меня было несколько беспроигрышных историй, которые я искусно вешал на доверчивые уши. Пацан попался серьезный, как тогда говорили, «ботаник», в очках, поэтому хохмы не проходили, пришлось изощряться в умных речах. Он снисходительно и как-то покровительственно улыбался моим выкладкам. Это меня внутренне злило и воодушевляло на грядущее действо. Мы прогуливались по вокзалу, потом ушли дальше вдоль путей, я завел его в подворотню, где нас не могли увидеть. Здесь, не долго думая, я снял с него очки и положил себе в карман. Он улыбнулся: подумал, такая шутка. В это время я врезал ему в солнечное сплетение. Он охнул и, прижав к телу руки, согнулся. Помню, лицо было смешное: красное, глаза выпучены от боли и удивления. Куда делись покровительственность и снисходительность! Самое время ударить по этому удивлению, явно, наотмашь, чтобы все стало на свои места. Я ударил. Так, чтобы без крови (мне нужна чистая одежда), но с небольшим сотрясением мозга. Сделал небольшой нокдаун. Он не устоял и рухнул на землю. Потом сел, подтянул к себе ноги, спрятал в коленках голову и накрыл ее ладошками. Шевелись, говорю, не для этого сюда пришли. Он спрашивает, бурчит: а что делать? — а бдо бебать? Раздевайся, объясняю, одеждой будем меняться! Он стал расстегивать пуговицы, напрягая близорукие глаза. Заметно было, что он совсем не видит без очков.

В этот момент кто-то взял меня за руку. Еще не видя того, кто меня схватил, я рванулся в сторону, но понял, что бесполезно, — меня держали железной хваткой. Я повернул голову. На меня смотрел коротко стриженный молодой мужчина с уверенным взглядом. Я понял, что попался. Теперь мне грозил не только приемник-распределитель (в подобных заведениях я чувствовал себя как в гостинице), а что-то поинтересней. Камера предварительного заключения, например, а потом спецшкола.

 

В ногах у тебя стоял черный портфель-«дипломат», который усиливал мои страхи: меня поймало какое-то официальное лицо, возможно, из милиции, из инспекции по делам несовершеннолетних. Я тяжело дышал и с ненавистью смотрел тебе в глаза. Свободной рукой ты полез мне в карман, вынул оттуда очки и кинул их к ногам пацана.

Затем ты приложил палец к губам, как будто для тебя главным было не освобождение пацана от грабителя, а уйти от него вместе со мной незамеченным.

Ты взял свой «дипломат» и потянул меня за собой. Я подчинился, только оглянулся, уходя. Пацан продолжал, хныча, сдирать с себя одежду.

 

Мне тогда не было жалко тех, с кем приходилось меняться одеждой. Бил я не ради удовольствия, а для дела, чтобы без лишних разговоров — для скорости и понятия. К тому же, мне казалось, что я вершу некоторую справедливость, которую упустила из виду природа. Ощущение правильности усиливало сознание того, что беру я у богатеньких только самую малость, хотя, наверное, имею право на большее и, в принципе, имею не только право, но и возможность. Все впереди! — шутили более взрослые товарищи по бродяжьей жизни, — будешь брать и больше, как только во вкус войдешь.

 

Мы шли с тобой как два друга или даже как братья: старший держал младшего за запястье и вел куда надо. Мы вышли на перрон и вскоре достигли небольшого, хорошо известного мне здания линейного отделения милиции. Оправдывались мои худшие опасения. Но ты не повел меня внутрь здания, а присел сам и посадил меня на длинную отполированную скамейку, стоявшую рядом с доской объявлений, на которой были наклеены какие-то листки с инструкциями и правилами, а также фотографии и фото-роботы тех, «кого разыскивает милиция».

До сих пор я не могу понять, зачем ты повел меня именно туда, ведь дальнейшие события вполне могли развиваться в другом, не столь одиозном месте. Может быть, для большего контраста: сначала нужно было напугать меня как можно сильнее, а потом приотпустить — из огня в холод, чтобы я проникся к тебе еще большей благодарностью, большим удивлением?..

Ты сказал каким-то странным, вызывающим доверие голосом (при этом лицо твое стало усталым и немного жалобным), скорее, попросил: не убегай! — и отпустил мою руку.

 

Я тут же отъехал по гладкой поверхности на противоположный конец скамейки, но не побежал, остался сидеть. Теперь я был в безопасности: на любое посягающее движение мог ответить резким прыжком в сторону — и тогда быстроногого бродяжку, знающего толк в погонях, уже никому не догнать. Сдерживало меня еще какое-то необычное любопытство, порождаемое твоим странным поведением. К тому же, в принципе спешить мне было некуда — передислокация в другой город переносилась на другой день, потому как сегодняшний начался неудачно (сказывалась суеверность путешественников, к которым я себя вполне справедливо относил). Правда, нельзя было не учитывать того, что маменькин сынок, слегка пострадавший от хулигана, вскоре мог привести на вокзал разгневанных родителей... Но в любом случае я сумел бы сделать ноги.

Все это мне начинало нравиться. Стало интересно, что же ты будешь делать дальше. Ситуация сулила развлечения необременительного характера, на что была не очень богата жизнь «путешественника». Я с откровенным веселым ожиданием смотрел на тебя.

Ты был худ, но крепок. Стриженая голова на длинной мускулистой шее с выступающим кадыком и нос с горбинкой делали тебя похожим на хищную птицу, особенно когда ты отворачивал лицо от меня, как будто высматривая попутную добычу. По опыту общения с себе подобными, когда быстро обучаешься подмечать все мелочи и прогнозировать то, что может произойти через час, минуту, — по этому, зачастую несладкому опыту я знал, что люди с твоим экстерьером способны на многое. В частности, долговременное благодушие или равнодушие у них могут вдруг смениться резкой, даже взрывной реакцией, и тогда может не поздоровиться тому, кто вывел такого из равновесия.

Конечно, с тобой следовало быть осторожным. Но этого мне не занимать. Я всегда осторожен — так мне тогда казалось.

Ты спросил: мороженое — будешь? — и вымученно оскалился, обнажив редкие нездоровые зубы. Я кивнул. Ты встал. Казалось, подумал: оставить «дипломат» на скамейке или забрать с собой? Забрал с собой. Пошел, оглянулся: я сейчас. Ушел за угол и очень быстро появился оттуда с двумя стаканчиками в одной ладони и напряженным взглядом: на месте ли я. Как только убедился, что на месте, тут же напустил на себя маску равнодушия, походка сделалась вразвалочку. Протянул мне стаканчик, уселся рядом, откровенно демонстрируя, что больше не посягаешь на мою свободу.

Ели молча. Смотрели на перрон, участок которого расположился по фронту. Получалось, что если куда и смотреть, то только на перрон. А там — обычная для провинциального вокзала картина: подъезжает поезд, люди выходят и заходят. Мимо вагонов снуют продавцы с нехитрой снедью и изделиями мастеров, характерными для этой местности, — где-то, бывает, пассажирам навязывают пуховые платки, где-то изделия из стекла или что-нибудь в подобном роде.

Парочка попрошаек, мальчик и девочка, что-то клянчили жалобно, задрав головки к окну поезда. Им кинули яблоко, которое, подпрыгнув, угодило под стоявший вагон. Мальчик резво прыгнул вслед, прямо под колеса, и вскоре перед нами, двумя зрителями, предстало его счастливое улыбающееся лицо. Он откусил от плода, а остальное отдал девочке.

Я знал эту парочку — брата и сестру из местных жителей. Еще они промышляли на кладбище: собирали с могилок печенье и конфеты. В нашей среде их называли интеллигентами и уважали — за совершенную беззлобность, за то, что никому не мешали, а может, еще за что-то, не объяснимое словами. Девчонка мне просто нравилась.

Признаться, в тогдашних моих детских мечтах обязательно присутствовала примерно такая девочка, несправедливо обиженная судьбой. Которую я, естественно, любил и для которой был надежной защитой, совершая подвиги и даря нам обоим новую, счастливую судьбу. С возрастом постоянный атрибут детских грез приобрел почти законченный образ, с чертами той малолетней голубоглазой попрошайки, непохожей на других девчонок из реальности, — в стареньком, но чистом платьице, со всегда аккуратно заплетенными светлыми косичками.

Мимо нас проходили люди. Иногда это были работники милиции, которые входили и выходили в дверь с вывеской «Линейное отделение милиции». В народе говорят: ЛОМ, — а работников, соответственно, называют ломовиками.

Рядом с входом в ЛОМ стояла доска объявлений с изображениями разыскиваемых нарушителей закона и подозреваемых в преступлениях. Все изображения являлись результатом многократного копирований, поэтому были контрастны и похожи друг на друга.

С огрызком мороженого ты подошел к доске объявлений и, окинув ее взглядом, воскликнул: смотри — вылитый я! Только лохматый. Ничего, когда обрасту, буду такой же. Ты настолько развеселился, что даже остановил строгую пожилую женщину в синей форме с милицейскими погонами, вышедшую из ЛОМа: посмотрите, гражданка, тетенька, вылитый я, правда?

Женщина, видимо, решив, что два человека с одинаковым мороженым — не иначе как отец и сын, приструнила тебя. Будь она обыкновенной гражданкой, вероятно, просто посмотрела бы на тебя осуждающе; но та была работником милиции, при исполнении, поэтому приструнила: не стыдно ли перед ребенком паясничать? И — мимо. А ты ей в спину, не унимаясь: да вы гляньте хотя бы, — и ткнул пальцем в фотографию (это уже для меня).

Клоун, подумал я, доедая «огрызок».

Вообще-то я знал ту фотографию, крайнюю слева. В области появился очередной маньяк. Специализировался на мальчиках: душил и подвешивал на деревьях. Местная пацанва, после того как прошла первая информация, побаивалась, но потом страхи улеглись. Тем более что в этом городе никаких страшных историй не случалось.

Ты показывал свою осведомленность: говорят, активность маньяков в этом регионе объясняется наличием геологических разломов огромной площади, радона в воде, высоким излучением от терриконов... Говорят, эта нелюдь с «доски почета» (твое определение) связывается только с такими, как я (ты погладил меня по головке, клоун). А с такими, как «ботаник», с которым я только что пытался поменяться одеждой, — никогда!

— Несправедливо! — воскликнул я, тоном показывая, что шучу (на самом деле не шутил).

— О! — ты поднял палец кверху: — Молодец Гаврош!

 

Я, значит, показался тебе интересным собеседником, и тебе со мной сам бог велел прогуляться — до следующего твоего поезда оставалось несколько часов. Расходы по прогулке ты брал на себя — и предложил начать экскурсию с посещения столовой.

Я с утра ничего не ел, кроме твоего мороженого, поэтому согласился (демонстрируя полнейшую незаинтересованность в грядущем предприятии — дескать, соглашаюсь со скуки, от нечего делать). Я решил пробыть с тобой столько, сколько мне будет выгодно. Даже пришла практичная мысль, которая всегда приходит «благодарным» бродягам: при расставании выпросить у тебя твой «дипломат» из крокодильей кожи. Во-первых, заимев приличную одежду (а я обязательно ее заимею: не сегодня, так завтра, не здесь, так на другой станции — простаки найдутся), приодевшись, с «дипломатом», можно будет зарабатывать на хлеб не только торговыми приработками, но и мелким мошенничеством, втираясь в доверие к гражданам. Каким именно мошенничеством, я еще не придумал, но вдруг мне показалось, что с этой мыслью открылись новые горизонты, о которых я раньше и не мечтал. Я уже благодарил судьбу за встречу с тобой, выглядевшую, в свете перспектив, как подарок свыше, или указующий перст судьбы.

В конце концов, можно просто «увести» этот «дипломат», когда ты зазеваешься. Ведь умные люди, каковым я, естественно, себя полагал, и должны жить в первую очередь за счет глупцов, а иначе зачем становиться умным (это я как-то услышал от пожилой поездной мошенницы, прикидывавшейся добропорядочной погорелицей).

Мы шли с тобой мимо витрин, в которые я поглядывал: действительно, я выглядел умным, — а твое отражение передавало твою простоватость. С этого момента ты уже стал для меня потенциальной жертвой.

Мы вышли на улицу, по которой двигалась похоронная процессия.

 

Ты взял меня за руку, на этот раз твои пальцы, недавно железные, показались хрупкими, ладонь вздрагивала. Ты одухотворенно смотрел на процессию и, с взволнованной рассеянностью, рассказывал, как однажды в цеху, где ты работал, убило током твоего коллегу. Ток высокого напряжения прошил его от виска до ступни. Пахло паленым волосом. Там, в цеху, ты поймал себя на мысли, что покойник тебя совсем не пугает. А ведь до этого случая мог потерять сознание от одного упоминания о смерти.

Я, кажется, грубо прервал тебя, заметив, что твоя сиюминутная растерянность не вяжется с утверждением, что ты не боишься мертвецов. Я чувствовал власть над тобой: ты не хотел, чтобы я покидал тебя. Чем-то я был тебе интересен и желанен. Я сделал вывод: ты настолько одинок, что даже общество малолетнего бродяги является для тебя какой-то, пусть временной, отдушиной.

Нет, почти прошептал ты, мертвец на воле (так и сказал!) — совсем не то что в гробу... В гробу — страшно!.. Потому что неестественно!..

Ничего себе!

Страшный город! — вдруг возвестил ты и пояснил: здесь огромное кладбище прямо возле вокзала, а в районе центральной площади — два учреждения ритуальных услуг. А ведь городок — с ноготок! Тут, наверное, каждый день вот такие процессии! Еще ты сказал, что провинциалы как-то по особенному умирают. Покорно.

Долгий же у тебя транзит, заметил я, если ты все это успел узнать. Я понял, что должен разговаривать с тобой на равных. В таком варианте будет расти моя власть над тобой, — а это может пригодиться: не только в процессе нашего общения, но и, возможно, при расставании.

Оказалось, ты уже сутки околачиваешься в нашем «глупом» и «страшном» городе.

В таком же нашем, как и в вашем, — парировал я и почувствовал, что ты все более перестаешь мне нравиться из-за резких перепадов настроения, — но ты тут же, будто услышав, опять сделался рассеянным и ленивым. Притворяешься — значит, недооцениваешь мою проницательность, тотчас отметил я. Что ж, это неплохо, посмотрим, кто из нас двоих окажется глупей.

..................................................................

Окончание

Реферат энергия башенные и модульные электростанции.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com