* * *
Мелок самолета ведет линию от горизонта до горизонта.
Я, глаза заслоняя ладонью от яркого солнца,
наблюдаю, прищурясь, за неспешною этой работой.
Я и сам не спешу — ловля блох не моя забота...
И неважно, что линия где-то бледнеет, изгибается, рвется,
что ее не увидит семья пожилого чухонца:
он деньжат отложил и на кладбище выкупил место;
эта линия вряд ли акулам пера интересна...
Может, взглянет на синее небо случайный прохожий:
мы с прохожим — похожи? да нет, не похожи...
А тем временем линия в небе: от горизонта до горизонта.
Вот, собственно, — все: история без конца и начала.
Самолет улетел, мелок искрошился, садится солнце,
электричка моя отходит от Савеловского вокзала.
О ПОЛЬЗЕ МЫТЬЯ ПОСУДЫ
Невымытая чашка из-под кофе:
трехмерного пространства отражатель,
антенна, принимающая тексты
и азбуку ночного языка.
Чешуйчатые крылья междометий
трещат над полинялым абажуром
и на просвет являют совершенство
конструкторского гения творца.
Невымытая чашка из-под кофе:
образчик легкомысленного быта,
метафора заоблачной дороги.
Печальный соглядатай бытия
на паперти стола, как прокаженный,
рукою, ничего не отдающей,
цепляется за нищенскую долю,
как за надежду бабочка-душа.
Невымытая чашка из-под кофе:
любовница, подруга депрессанта,
распущенности мелкая поблажка,
невинности поруганной тотем,
разносчик бытового кофеина,
еще вчера — всесильная Кассандра!
А нынче — неприкаянная чашка,
источник ссор и кухонных проблем.
ОСЕНЬ
С чего начинается осень? — Известно:
с истошного вопля пожарной сирены,
зовущей на помощь солдат и хирургов
в завалах спасать уцелевшие души.
С чего начинается осень? — Понятно:
с газетных известий о новых бомбежках,
о новой войне и погибших надеждах,
о рыбах, живущих внутри самолетов.
С чего начинается осень? — Ну как же!
С коллапса, дефолта, с чумы и холеры.
С развода, артроза, с похабных картинок
в прокуренном лифте, с пустого кармана.
С чего начиналась когда-то? С прогулок
по желтым аллеям, с утиной охоты,
с холодного ветра из северных далей
и рюмки коньячной, и чая с малиной,
и сладкого дыма ушедшего лета...
С чего начинается осень? — Пошел ты...
СНЕГУРОЧКА
«Снегурочка, очей отрада!» —
Она растаяла, как сон.
От подвенечного наряда
Лишь колокольный перезвон
Покинув пристань колокольни,
На парашютах облаков
Плывет над родиной свекольной,
Страною баб и мужиков.
В глухой крапиве полустанка
На шпалах спит локомотив.
Коза глядит, как марсианка,
И блеет свой простой мотив.
От арифметики надоя
До метафизики небес
Всё глазу близкое, родное:
Над полем — Бог, за лесом — бес.
Тоска найдет — не лезь с домкратом,
Особенно — когда снега.
Над самогонным аппаратом
Колдует бабушка-яга.
Здесь чудеса в кадушках бродят.
Кто жив с утра, тот, значит — свят!
Когда снегурочки уходят,
Спокойно ночью бабы спят.
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА
(из цикла «Казанское болеро»)
Это наша последняя встреча.
За окном заметает следы
Волчья вьюга в прикиде овечьем:
То ли снег, то ль начало беды.
Ты проездом, но дело дороже
и в дешевой казанской пивной,
как поэт пролетарский, итожа
то, что за год случилось со мной,
мы сквозь зубы старательно тянем
дар полей и смолу сигарет.
Тень Базарова — в образном плане, —
от Тургенева шлет нам привет.
А вокруг — разговоры под водку,
«Беломор» и ядреную мать.
Этой жизни подводную лодку,
как ни тужься, со дна не поднять.
Солоня жигулевское пиво
я молчу и курю не спеша.
Все, что с пива — то сделано криво,
дорогой выпускник ВэПэШа!
Ты учил, что добро побеждает,
поднимал благородство на щит!
Но протухшая спинка минтая,
словно реквием, воздух горчит.
................................
Распоследняя выдалась осень.
Впрочем, может не осень — апрель?
Время кружки пустые уносит
и чужую несет колыбель.
НОВОГОДНЕЕ
Белым бело, белым бело,
лакает кошка молоко,
меха на выходе хрипят
и петь хотят, и пить хотят;
белым бело, белым бело,
над миром царствует зеро.
Пьеро, усталый и больной,
твердит одно: домой, домой.
Белым бело, белым бело,
все слезы выпиты давно
и вяжет рот фужера жест,
а кошка спит и рыбу ест;
белым бело, белым бело,
свечу по горло замело,
еще чуть-чуть, а снег идет
и молоко из блюдца пьет.
Белым бело, белым бело,
мелькает белое крыло,
когда-нибудь, прости, забудь...
А снег идет: уснуть, уснуть.
* * *
Все сожжено. Обугленные кости
руки моей не ведают стыда.
В них ни добра, ни ревности, ни злости,
им не страшны ни зной, ни холода,
как мне уже давным-давно не страшен
соседских глаз расстрельный приговор.
Листом багряным мимо древних башен
плыву спокойно, висельник и вор.
Плыву один, без паруса и весел,
с мотивчиком дурацким на губах,
вдоль берегов, что я когда-то бросил,
развеяв там любви минувшей прах.
Я отпущу с ладони солнца лучик,
пускай летит он в теплые края...
По мостовым, вдоль мировых толкучек
плыву в багряной лодке октября.
ПЕРЕКРЕСТОК
Мигают вдалеке
Селений огоньки,
Болтается звезда под месяцем двурогим.
С гитарой, налегке,
Пьеро и Арлекин,
Молчание храня, шагают по дороге.
Над речкою — туман.
Вечерняя полынь —
Разбавленный абсент для жаждущей гортани.
Безумным был их план...
Пьеро хрипел: остынь!
Дорога, дьявол — бред! приманка на экране.
Но сдался: жизнь — дерьмо
и в ней просвета нет,
А мы не хуже тех, на ком журнальный глянец!
Скрещение дорог,
за все — один ответ:
Будь русский ты, еврей, японец, итальянец.
Они решили так:
Пьеро, закрыв глаза,
в дорожный атлас ткнет — обманчиво, что просто...
Тянулся влажный тракт,
Чуть сбоку шла гроза,
Но странно: был сухим пустынный перекресток...
Молчат... Скрипит песок.
Все ближе огоньки.
Пугливая луна скрывается в тумане.
Пьеро потер висок:
«Да ладно, Арлекин!
Нормальный был мужик, — быть может, не обманет».
Володя Муромцев
