ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгений МОСКВИН


ПАДЕНИЕ
Роман

 

От издателя

Рукопись, публикуемая ниже, была найдена в квартире человека, подозревавшегося в убийстве и скончавшегося несколько дней назад от сердечного приступа. Ее содержание повергло в шок всю нашу редакцию. Автор, по всей видимости, разрабатывал некое философское учение, которое так и не было найдено, — остались только эти записи

Рукопись не имеет названия, но мы взяли на себя смелость озаглавить ее. Текст публикуется полностью.

Глава 1

Вы всегда рассказывали мне сказки о морали и нравственности, эти два слова есть для вас высшая, непререкаемая ценность; ее вы ревностно охраняете, даже не подозревая, что кто-нибудь может разрушить все это неким новым замыслом.

Глубинный стук ваших сердец до самой смерти будет заглушать потусторонний скептицизм неповиновения, и вам действительно покажется, что вы достигли счастья в этом повседневном однообразном круговороте. Предсказуемость человеческой жизни (а не жизни вещи, предмета) — худший объект ревностных стремлений, а жажда обогащения — ее бессменный спутник; когда вы на самой вершине, страдания только усиливаются, ибо даже после этого хочется чего-то большего, а разум ограничивает воображение. Ваше ничтожное стремление вверх являет собой алогичную перспективу.

Чтобы заглушить страдания, вы шутите и улыбаетесь, не осознавая, что положительная эмоция никогда до конца не покроет отрицательную. В самый неподходящий момент последняя высунет свою острую гнилую мордочку на свет — все пойдет наперекосяк. Должно быть, после этого вы посчитаете, что жизнь кончена. Вы даже не вспомните о тех вещах, ради которых существовали.

Любое телодвижение рождается желанием или устремлением, они могут быть достижимы или нет. Вас охватывает неизбывная глупая радость, если все-таки удалось прыгнуть достаточно высоко; да, положительные эмоции есть верное лекарственное средство от сокрушительной тоски. При ином исходе вы будете рыдать и убиваться, пенять на горькую судьбу. И именно тогда возникнет резонный вопрос: неужели с самого начала нельзя было абстрагироваться от желаний, оставаясь сфинксом?

Когда вы говорите, что жизнь — не рулетка, какой смысл вы вкладываете в эти слова? Совершенно не тот, который присутствует в них на самом деле. Вам никогда не приходило в голову, что двухсторонняя монета, (два крайних результата некоего предприятия), на которой именно герб, и только герб, является положительным исходом, — это тоже рулетка, но только более удачная? Именно поэтому вы списываете на нее все свои действия, на самом-то деле руководствуясь только лишь самоослеплением. Это и есть ваша поверхностная вера в благоразумие.

Часы идут. Время уходит. Но только для вас, ибо трусливое желание убежать от старости — то, что не дает покоя вашему подсознанию более всего. Вы боитесь перестать чувствовать и мыслить.

Состояние человеческой души до рождения сходно с ее состоянием после смерти. До рождения мне было хорошо, так как я ничего не помню. Между тем, я уверен — что-то все-таки со мной происходило, я могу назвать это не иначе, как совершенным состоянием. К нему я вернусь снова после того, как физически умру.

Смерть — вот к чему должно стремиться человечество. Внутри трупа и под внешней оболочкой вещи протекают великие процессы, которые я уже давно стремлюсь понять и обрисовать.

Итак, вы желаете покоя, но вечный покой вас пугает; всю жизнь одно противоречивое самобичевание и гонка за страданием, надевшим личину счастья. Этот очевидный обман вам необъяснимо привлекателен; правда после него уже не нужна.

Глава 2

Сегодня я ходил на выставку — посмотреть на глупцов, которые любуются картинами. Их рты полуоткрыты, нос шмыгает, глаза удивленно и вместе с тем радостно сияют «прекрасному явлению». Я смотрю на картины — они не вызывают во мне ничего, кроме равнодушия. Я подчеркиваю — они мне не неприятны; они для меня — то же, что пустые полотна.

Какая-то женщина оборачивается и смотрит на меня.

— Не правда ли, как красиво? — она кивает в сторону одной из картин, ее губы искривлены в улыбке.

Я морщусь и ничего не отвечаю. Отворачиваюсь и иду в другой конец зала. Она удивлена. Мне наплевать. Это еще одна разрушительная эмоция.

Паркетный пол поскрипывает, отдавая в ушах, мне приходит в голову, что сосуды, наверное, от этого розовеют. Они покроют ушные раковины тонкой тошнотворной сеткой, затуманят слух — навязчивая несвобода. Я все время твержу себе, что необходимо как можно меньше двигаться, но не всегда нахожу в себе силы это исполнить.

И зачем я сюда пришел? Еще раз убедиться в том, что я и так знаю?

В моей голове что-то шевельнулось, я оборачиваюсь к одной из картин. Цветок розы; прожилки между ребрами лепестков образуют узкий черный ниточный лабиринт; если кто-нибудь туда попадет, какое-нибудь насекомое, то уже вряд ли выберется. Я представляю себе, как оно, паникуя, бегает вдоль темнеющих рубиновых долек-лепестков в темном нутре цветка. Между насекомым и розой довлеющий контраст — бессмысленного движения и вечного покоя, нарушаемого лишь воображаемым ветром, который картина утратила. Она утратила все, кроме внутренних дум и телепатического общения с остальными предметами, и счастливо отдыхает в деревянной неге.

Я слышу повсюду осторожные вскипающие шепотки восхищения, перемешанные с мягкими шагами. Я смотрю на свои ноги — поверх ботинок надеты нелепые тряпичные музейные бахилы на завязках. (Какое глупое неприятное слово — бахилы!) Треугольные. Разваливающиеся. И тем не менее в них можно кататься по паркетному полу, как на лыжах по снегу. Эти бахилы похожи на недвижимый пыльный мешок с налетом ворса — от этой мысли мне становится немного легче; но все-таки бахилы нелепы.

Мне необходимо перекусить течение времени. Как бы было хорошо, если бы все замерло и остановилось. Ни одной эмоции, ни одного ощущения, ни одного чувства. Только мыслительная тишина и глубинное соляное озеро покоя. То самое совершенное состояние.

Паркетный пол скрепит, ко мне кто-то приближается. И чудится, будто внутри всего этого скрыта слепая ярость опаснейшего беспокойства — скрытое подводное течение. В памяти всплывают зеленые морские воды — черт, зачем мне все это нужно было когда-то?

Нет ответа.

Кто идет? Какой омерзительный старик в очках! Его внимание привлекла картина, около которой я стою.

Мне необходимо уйти, я не могу долго находиться среди людей. Они для меня — плывущие теплые гири с безвольно болтающимися конечностями.

Я отхожу от картины... Но что это за чувство? Робость! В высшей степени странно! Я взволнован. Необходимо немедленно это пресечь. Во мне не должно быть ничего, что роднило бы меня с этими большеглазыми гирями...

Я быстро шагаю прочь... Прочь от всего человеческого.

Глава 3

Я лежу в своей кровати и не знаю, сколько времени уже прошло. Маленький серо-белый рисунок на простыне, неподвижно уставившийся в мой левый глаз, похож на половину головы муравья. Я чувствую, как кадык скользит по подушке, точно резиновое колесо по льду; во рту какой-то странный привкус — точно щеки изнутри смазали йодированной солью.

В результате мне кажется, что на скулы мои давит некая окислительная реакция, отдающаяся в зрачках коричневатой плывущей пеленой; она старается заслонить солнечные блики, проникающие сквозь глаза в мои мозговые полушария, но — безуспешно; она — порванное сито-препятствие светового потока.

Оконная форточка открыта. Я живу на первом этаже, поэтому мне слышно все, что говорят старухи, сидящие на лавках и греющие на солнце свои морщинистые шеи.

— Сегодня ночью обещали северо-западный.

— Сильный?

— Исчё какой!

Многозначительный тон:

— Ого! Это к холоду... Опять придется запасаться меховой одеждой.

— Точно, к холоду, — подтверждает третий голос.

Шорох стопы — ею провели по наждачной бумаге неровного асфальтового полотна.

— Всякье случается...

— Но в прошлом-то году холода не было.

— Вот-вот. Значит, будет в этом.

— Да-да. Раз на раз не приходится.

Я уже перестал различать голоса, говорящие все это. У меня возникло такое ощущение, будто я только что прослушал какую-то одну длинную реплику. Мое восприятие зачастую работает весьма недвусмысленно. Как мне, черт возьми, избавиться от всего этого?

Я критикую все то, что связано с человеческой жизнью, по вполне объективным причинам. Вот ход моих рассуждений: как я уже упоминал, общество не является прогрессирующей системой, ибо любое развитие, усложнение есть, по сути дела, регресс — оно рождает бесконечную суету, массовые запрограммированные телодвижения и, следовательно, страдания, которые, однако, человек может почувствовать не сразу в силу своей очевидной недальновидности. Стало быть, и любая частичка общества, любая его функциональная ячейка, любое действие также вкладывают свою лепту во всеобщий процесс деградации. Чтобы это остановить, необходимо уничтожить общество, все процессы в нем протекающие. После этого то самое совершенное состояние воцарится само собой, ибо все люди будут мертвы. (Позже я более подробно раскрою сей замысел. Он, вне всякого сомнения, не должен быть реализован в одночасье — деградация общества достигла таких масштабов, что внезапное массовое убийство людей воспринимается не иначе, как великое зло).

Разговор, который приведен мною чуть выше, является опытным доказательством моей теории. Разумеется, то телепатическое общение, о котором я веду речь и которое будет протекать на Земле после умерщвления всего человечества, не имеет ничего общего с описанным разговором, ведь если бы не произошла эта «блестящая» дискуссия, ни одна сторона ничего бы не потеряла. А телепатическое общение вещей (будем, по крайней мере, так называть это в обобщении) представляет собой ценнейший компонент, величайшее совершенное нечто, позволяющее достичь истинного счастья. Без сомнения, в противовес сказанному кто-нибудь отметит существование более важных и интеллигентных дискуссий, которые могут вести, например, несколько ученых. Однако и здесь я разрушу все попытки оспорить мою теорию: следует помнить, что темы, которые обсуждают люди, различны по своей направленности, а способ общения — одинаково ничтожен. На самом деле я мог бы привести и разговор двух или нескольких ученых — и также развенчать его.

Я спрашиваю себя, не закрыть ли форточку, но сразу вспоминаю, что она сильно скрипит, а я не хочу сейчас слышать подобных звуков. После семи вечера — может быть, но не сейчас. Кроме того, чем меньше движений совершаешь, тем лучше — это убивает желания и устремления.

Я смотрю на потолок и замечаю несколько черных крупиц. Никогда не мог понять, что это, собственно, такое, как ни пытался. Потолок — это каменное небо, из которого изъят весь романтический дух, присутствующий в другом небе, настоящем. (Так, по крайней мере, вы его назовете). Для меня же настоящее небо — потолок с этими черными крупицами. Я смотрю на него, и в голове моей рождаются некие странные мысли, которые вряд ли можно описать обыкновенным языком — так, должно быть, мыслят предметы. И тогда, мне кажется, я начинаю постигать счастье, то самое, истинное.

Скоро я научу вас.

Вы боитесь этого, мои рассуждения кажутся вам сумасшедшим бредом? А что есть сумасшедший бред, сумасшествие вообще? «Это когда человеку плохо», — самый простой и банальный ответ. Никогда ничего нельзя утверждать, не проверив. Первый раз человеку всегда страшно прыгать с пятиметровой вышки, но потом, когда он проделал это несколько раз, у него останутся только положительные воспоминания... Однако этот пример рассчитан именно на вас, на людей, и он является приемлемым только в данный конкретный момент. В общем же случае все эмоции будут искоренены — никаких положительных или отрицательных воспоминаний и чувств, только сфинксовое состояние.

Трансформируем, видоизменим мой пример. Пловец прыгает с пятиметровой вышки и навсегда уходит под воду. Он тонет, остается существовать под водой в качестве предмета, строит свой внутренний мир... Ворвавшись один раз в полосу безумия, останьтесь там навсегда. Только тогда придет истинное осознание, плохо это или хорошо.

А за окном все слышится разговор старух. Шершавое асфальтированное полотно, раскинувшееся перед подъездом, истирает несчастные подошвы их ботинок; в лодыжках, должно быть, отдает слабо ощутимыми кровяными импульсами. Боже, как необходимо вам сфинксовое мышление, обретя которое вы перестанете называться людьми...

Глава 4

Когда в дискуссии люди приходят к соглашению, они, в какой-то степени, обмениваются руками и ногами, ибо два родственных осязания и мироощущения перемешиваются. Человек гордится тем, что умеет разговаривать; он убежден, что его речь гораздо более совершенна, нежели сигнальная система животных. Это кажется ему таким же очевидным, как много веков назад ему казалось, что Земля плоская. Подобное физическое усложнение речевых органов представляется ему безусловным прогрессом, эволюцией. При этом обмен конечностями, порождающий неявную беспринципность, является вещью второстепенной. Между тем, в этом и заключено противоречие, ведь человек не может жить, не вернув самого себя, с чужим телом, — в действительности, то, что было в самом начале, уже не возвратишь.

Маленький будильник, стоящий в моей комнате под столом, через пару минут заверещит — 9 часов вечера. Удивительно, как быстро летит время... Оно представляется мне песчаным облаком с тонкими мозговыми прожилками, копошащимися в нем; прожилки словно пробудившиеся черви — «великий разум», «великий дух человеческой истории», наполненный лишь алчной исступленной борьбой и двусмысленными лживыми жестами.

Я неслучайно поставил будильник на пол — не хотелось отягощать стол его постоянным давлением; можно положить на стол хоть тонну веса, главное ненадолго — тогда ему в любом случае будет комфортно. Но если какой-то предмет, хотя бы и очень маленький, будет стоять на столе постоянно, то это начнет походить на китайскую пытку. Именно поэтому я слежу за тем, чтобы большую часть дня стол пустовал. Мы, люди, обязаны заботиться о предметах — пока мы живем, мы их вечные рабы. Но рабство это мы можем и должны преодолеть. Когда умрем.

Я редко зажигаю электрический свет, сейчас в комнате темно. Я уже научился видеть, как кошка. Кошка. Кошки... Это слово вызывает во мне неприятное ощущение дисгармонии; в голове начинают появляться странные проблески дикого безумства.

В комнате стоит бесформенная темно-серая дымка. В моем воображении вдруг прорисовывается странный образ некой золоченой статуи в нелепой напряженной позе. Это мужчина. Руки его в героическом напряжении оттопырились назад, мускульные сплетения, похожие на разросшиеся ветви баобаба, вздулись, и кажется, что лоснящаяся кожа вот-вот порвется и опадет вниз непрочной промасленной тканью; колени его неестественно вывернуты в обратную сторону на угол — 90 градусов, противоположный тому, в который сгибаются ноги человека, когда тот принимает сидячее положение; стопы похожи на неподвижные старинные постаменты, покрытые пылью времен, они ровно застыли, плотно прикрепленные к полу таинственным заклинанием каменного амфитеатра, с трибун которого наблюдают бесстрастные лица-маски древних зрителей.

Что это?!.. Я ищу и не нахожу ответа. Потом ищу снова и опять тот же результат.

Я никогда его не найду. Необходимо немедленно отключить внутренний созерцательный компонент зрения. Его фокусы меня не только пугают своей повышенной эмоциональностью, но и рождают бесполезные ассоциации.

Между тем, эта золоченая статуя, вне всякого сомнения, что-то символизировала. Не то ли, к чему я так стремлюсь всем своим существом?

Мне начинает казаться, что мой лоб увеличивается в высоту; это щекочущее неприятное ощущение разливается вдоль локтевых мышц. Отвратительно.

Будильник верещит. Я вскакиваю и толкаю его ногой. Он замолкает. Хорошо бы, если вместо него там лежало трепещущее человеческое сердце.

Теперь я на улице. Я иду медленно, и руки мои спрятаны в карманы плаща. В одном из них как всегда находится податливый мякиш тряпичной куклы. Когда я думаю об ее поролоновых внутренностях, мне почему-то хочется купить гранатовый сок и вылить его на шероховатое изувеченное полотно асфальта посреди улицы. Сам не понимаю, какая во всем этом связь, но знаю, что подобное действие было бы вполне оправданным, — вот если бы мне захотелось выпить этот гранатовый сок, тогда бы я был весьма и весьма насторожен. Меньше человеческих желаний. Раз не умеешь превратить их в пустоту, замени на то, что все привыкли называть абсурдом.

Кукла — добрая штуковина. Я чуть вынимаю ее из кармана, так, чтобы была видна только голова. Это клоун. Нос — красная картофелина, мягкая шляпа в черно-белую клеточку — отполировать и получится шахматная доска; коричневые вышитые глаза уставились на меня, весело поигрывая ресницами, рот изуродован малиновой улыбкой, в которой, тем не менее, нет ни единой человеческой эмоции — это просто так, дотошная имитация того, чего никогда не должно быть, имитация, проделанная никчемной добротой. Кукла счастлива, но по-своему, ровно так, как счастливы все предметы. Я бы хотел залезть внутрь ее головы и жить там окаменевшим сфинксом, общаясь с мелкими поролоновыми пузырьками.

Я снова начинаю думать о гранатовом соке. Знаете, в звуке жидкости, ударяющейся о твердую поверхность, есть какое-то странное слепое равнодушие. Мне приятно думать об этом. Стоп. Опять нежелательная эмоция. Замкнутый круг — все-таки я еще человек.

«Михаил сказал мне...»

«...суть всего этого в том, что...»

«Не хочешь ли немного...»

«У этого чертового Березова полный распад лич...»

«Господи, да что ты на меня так...»

Я слышу весь этот проходящий мимо шепот, который издают шлепающие человеческие губы, и ничего не могу понять. Это хорошо, это отлично... Я уже вполне научился не понимать, абстрагироваться от реальности. Между тем, мое сознание будто бы расчленяется на две половинки, они похожи на продольно разбитую скорлупу; а подсознание выливается в кишечник — я чувствую голод. Нет, только не сейчас! Как совершенны предметы — у них никогда не появляется потребность в пище. И в воде. Им ничего не надо. Они совершеннейшие существа... Я тоже должен перебороть себя, по крайней мере, в этот вечер. Я должен.

Тем временем улицы сменяют друг друга, уплывая в пространственное небытие; гул машин, похожий на звук кипящего молока, становится тише. В темноте ночи проплывают светящиеся головы фонарей — расточительных стражников света.

Я уже совсем рядом с кладбищем, и меня одолевает привычное предвкушение снующего холода. Должно быть такое же чувство испытывают светляки, поедающие лунный свет. Трупный холод укрепляет любое человеческое равнодушие, ибо когда долго общаешься с мертвыми, забываешь о живых.

Глава 5

Я не люблю черных кошек — они нарушают темноту, существуя в ней инородным телом.

Один раз в детстве, когда черная кошка перебежала мне дорогу, я был в таком шоке, что не мог спать три дня. Я все время боялся, что меня настигнет карающая десница, горе поймает в свои когтистые лапы. А закончилось все тем, что утром четвертого дня я, измученный ожиданием беды, надел новую куртку, вышел во двор и специально со всего маха упал в грязную лужу. Все окружающие надо мной смеялись. Я разрыдался и ушел домой.

Я надеялся, что никогда подобного больше не повторится. Я ошибся. Но прежде прошло двадцать два года.

Была глубокая ночь, когда я возвращался с кладбища. Я зашел в подъезд; в темноте что-то неловко шевельнулось, и в следующую секунду я увидел пару сонно моргающих зеленых глаз. Это была черная кошка моей соседки со второго этажа — я сразу узнал отвратительное животное, которое, по правде говоря, уже сотни раз собирался умертвить, но все время откладывал сладостную расправу. В результате и поплатился. Я вскрикнул от омерзения, уродливое существо метнулось перед моими ногами и скрылось где-то в темноте под лестницей.

Все, все мои внутренности — кишечник, селезенка, печень — в момент начало лихорадить; они переворачивались и бурлили, словно брошенные в адскую центрифугу, перемалывались там, превращаясь в липкую однородную массу. Я думал, я надеялся, что это ощущение больше никогда не вернется, но... в одночасье оно снова схватило меня — так в одном из моих странных снов шкаф зажал своими полированными дверцами трепещущее и сопротивляющееся человеческое тело, желая сломать хрупкие кости, убить.

До квартиры оставалось всего метра два, но я с трудом преодолел их. Целую минуту не мог вставить ключ в скважину — так дрожали мои руки. Холод... это к холоду. Где я это слышал? Я уже не мог вспомнить. Кладбищенскому. Нет-нет, что-то другое. Это не было связано с кладбищем.

Внезапный щелчок — и дверь отворилась. Поначалу я даже не понял, что мне удалось открыть замок, и снова с ужасом вскрикнул — подумал, будто кто-то залез в квартиру, пока меня не было, и теперь отворил дверь изнутри, услышав мою возню.

В следующую секунду до меня дошло, что передо мной никого нет, и, переступив порог, я в бессилии упал на пол, в котором зияла глубокая черная яма сна.

............................................ 

Полностью роман содержится в арх. файле. Word, 88 Kb. 02.06.07.

Загрузить!

Всего загрузок:

Рецензия Сергея Алексеева

Ранние публикации
Цирк. Философия игры на гитареСистемаЛишние мыслиСад жизни человеческой. Река времениКнига прошлого, книга будущего. Отец НиколайСтарение. Сердце стучит. Замер — Падение. Роман

Рассказы 2010

Об авторе. Содержание раздела

Ремонт замена брелока сигнализации пандора.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com