Петром Алексеевичем звали старика 73-х лет, жившего в пятиэтажном доме на С*** улице. Однажды (это было в середине мая), с ним случилась жуткая история. Никто даже не мог предположить, что подобное может произойти: все считали Петра Алексеевича безобидным и тихим, кроме того, на улице, где он прожил более 20 лет, старик всегда славился добротой и великодушием. И когда ЭТО случилось, никто долгое время не был в состоянии объяснить, как Петр Алексеевич мог оказаться виновником всей истории.
Как выяснилось чуть позже, все началось с досадного пустяка: старику был очень не по душе один юнец, переехавший пару месяцев назад в квартиру на третьем этаже (сам Петр Алексеевич жил на первом). Это, по-видимому, была взаимная неприязнь, ибо многие видели, как парень (его звали Алексей) зачастую некрасиво подшучивал над стариком, когда тот выходил на улицу, а один раз даже нахамил ему. Но казалось, что в этом нет ничего особенного, все-таки нынешнее поколение давно славится своим аморальным поведением и наглостью, и уж точно никто не мог предположить, что все это кончится так, как оно кончилось.
В тот день на улице было довольно ясно, по сверкающему сталью диску солнца проносились пушистые громады молочно-ватных облаков, покрывая своим движением голубые просторы неба; Петр Алексеевич сидел у окна, верхняя форточка была приоткрыта. Он читал газету, и все было как всегда; даже настроение у старика сделалось очень даже неплохим, как только взгляд его в очередной раз упал на присланную ему несколько дней назад из Москвы фотографию шестилетней внучки. И он был счастлив, ибо знал, что скоро девочка приедет к нему погостить на целых две недели вместе с матерью (его дочерью).
И небо тогда будет таким же голубым и разрывающимся от пристальной радости — по крайней мере в его душе, которая искрится светозарным ожиданием чего-то особенного...
Внезапно по лицу Петра Алексеевича скользнула тень беспокойства: он услышал за окном голос Алексея и еще одного парня, по-видимому, его приятеля. Было ясно, что подростки пьяны и решили немного поиграть в футбол на тротуаре. Они омерзительно хохотали, и от этого старика вдруг начало трясти. Черты его лица исказились в жуткой гримасе ненависти и злобы.
— Они, черт подери, так и окно мне разобьют! — прошипел старик и скомкал газету. Руки его сильно дрожали.
Между тем, подростки принялись играть в мяч; они хохотали после каждого удара по нему. И вот уже мяч попал в одну из сосен, росших под окном Петра Алексеевича.
— Нет, это выше моих сил!!! — закричал внезапно Петр Алексеевич, схватившись за голову. Глаза его налились кровью и выкатились из орбит. — Я это предотвращу!!! Еще не хватало мне разбитого окна!!!
Взяв первую попавшуюся тяжелую вещь (ею оказался молоток, лежавший на холодильнике), старик выбежал на улицу. Подходя к Алексею, он спрятал молоток за спиной. Подросток увидел Петра Алексеевича, пнул мяч в сторону и растянул губы в пьяной улыбке.
— Вам чего?
Старик с ненавистью поглядел на Алексея.
— Ты почему не в школе, мерзавец?!
— Какая школа, вы чё? Праздники еще не кончились, сегодня ж десятое!
— Ах, не кончились?! Ну так получи!!! — и Петр Алексеевич коротким взмахом молотка ударил подростка по голове. Потом еще раз и еще, когда тот уже лежал на тротуаре в луже крови. Его приятель, будучи сильно пьян, не смог сразу среагировать, а когда понял, что происходит, оказалось уже поздно: молоток опустился и на его голову.
Петр Алексеевич, нанося удары нечеловеческой силы то одному подростку, то другому, с безумным взглядом кричал в исступлении:
— Думали мне окно разбить, сволочи?! Подонки!!! Вот так вам!!! Сопляки, я вам покажу!!!
Через полминуты на место происшествия сбежались люди — многим из них довелось увидеть кровавую расправу от и до. Мужчины вырвали молоток из рук Петра Алексеевича и оттащили старика в сторону. Подростки были мертвы, а он все продолжал размахивать кулаками, охваченный безумной ненавистью, внезапно вспыхнувшей в нем, и выплевывать жуткие ругательства...
Петра Алексеевича отвезли в милицию, где он в тот же день скончался от сердечного приступа. Трагедия, произошедшая буквально на пустом месте, еще долго не давала покоя жителям С*** улицы: никто не понимал, как подобное могло произойти, и это обсуждалось каждую минуту на каждом шагу в течение следующих нескольких месяцев...
Одни предполагали, что со стариком случился приступ эпилепсии, в результате которого он не смог более контролировать себя и совершил это жуткое убийство. Однако потом одной старухе из соседнего подъезда стало доподлинно известно, что Петр Алексеевич эпилепсией никогда не страдал и даже не наблюдался у врача по поводу этого синдрома. Естественно, старуху стали спрашивать, откуда это у нее такие сведения, ведь теперь всей улице пришлось бы составлять новую версию о причинах происшествия, (процесс сего был весьма долог, но приятен, так что разузнавали у нее о первоисточнике с усердием не очень большим). Она сказала, что просто знает это и все. Ответ показался бы не слишком-то удовлетворительным, если бы все остальные вдруг внезапно и сами не вспомнили, что Петр Алексеевич эпилепсией действительно не страдал.
Так что решили, что с Петром Алексеевича произошел приступ безумия. Никто не мог разобрать ни в книгах, ни в собственном кругозоре, как бы лучше все это назвать каким-нибудь сладеньким медицинским термином — в результате приняли решение оставить это именно «приступом безумия».
Но когда же оно началось, это безумие? Да еще у такого добродушного старичка, коим до определенного момента являлся виновник всех нынешних бед, — когда? Никто не знал. Данный вопрос так и остался нерешенным, и не только он один, а еще сто двадцать девять штук.
ПОЕЗД ОСЕННЕЙ ПЕЧАЛИ
В тот солнечный осенний вечер я возвращался в свой город откуда-то с края света. Поезд осторожно покачивался на сверкающем полотне рельсовой дороги, утопая в парящих волнах встречного ветра. Я расположился в самой середине полупустого вагона; рядом со мной сидели две молоденькие девицы, судя по всему студентки, они болтали с насмешливым оживлением и, в то же время, вполголоса — в итоге я не мог разобрать ни единого слова.
За окном простирался обширный городской пейзаж, проносящийся вблизи вагона и неподвижный в далекой перспективе; расплывчатые контуры белесых девятиэтажных домов утратили объем в смуглых косоугольных лучах заходящего солнца...
На большой станции в вагон вошел какой-то парень. Он был широкоплеч, но немного сутулился, в армейской куртке и с громадной вещевой сумкой на плече. На бритой голове его лежала, (другого глагола, пожалуй, и не подобрать), смятая выцветшая кепка. Лицо парня все так и сияло, однако это не была улыбка взрослого человека, — скорее радость пятилетнего ребенка пропитала его щеки и тронула сочные рубиновые губы, отразилась в открытом простодушном взгляде светло-серых, близко посаженных глаз. Студентки сразу, (как, впрочем, и я), поняли, что он от природы «не шибко силен умом» — и неистово захихикали. Я подумал: «Из армии демобилизовали. Теперь едет домой». И, словно в ответ на мои мысли, паренек, сев напротив меня и поставив свою сумку на оставшиеся два места рядом, громко и весело-глупо сказал сам себе:
— Домой! — глаза его с невыразимой детской открытостью просияли и даже не сощурились, когда на лицо упал яркий закатный свет.
Солнце постепенно принимало кроваво-красный оттенок и тонуло в радужно-мельхиоровом блеске теплого вечера.
Студентки прыснули, но он даже не обратил на это внимания, еще больше смял свою кепку, сдвинул ее набок и прилег на сумку. Потом медленно закрыл глаза и погрузился в блаженный сон.
Прошло полчаса. Поезд сильно покачнулся и остановился еще на одной большой станции. Парень проснулся и сел. Глаза его теперь были сонны, но по-прежнему глупо сияли.
— Домой! — снова воскликнул он, казалось, охваченный неизбывным счастьем и детской инфантильной беззаботностью. Затем опять лег на сумку. Впрочем, на этот раз он не заснул, а только лежал, зевая во весь рот. Студентки все смотрели на парня и, не переставая, хихикали. Я же просто с симпатией изучал его.
Наконец, пришло время выходить. Поезд остановился у пустой платформы, и я медленно взял свои вещи и направился к выходу. Парень тоже встал, потянулся, закинул на плечо сумку.
Когда мы вышли на платформу, застывшую в светло-сиреневых сумерках, он окликнул меня:
— Добрый человек, сигареты не найдется? — и снова голос его был по-детски весел и беззаботен.
Я обернулся.
— Конечно, — и с улыбкой достал портсигар.
Тут я с удивлением заметил, что руки парня сильно дрожат.
Я дал ему сигарету. Он зажег ее, глубоко затянулся и закашлялся:
— Я вообще-то не курю. Курить-то вредно. Родители еще учили.
— Тебя демобилизовали?
— Да. Но не из-за того, что уже отслужил. Из-за горя. Оттого и курю. Нервы. У меня пару дней назад... мама умерла. Вот сообщили, я и приехал. Вы на меня не смотрите: это я от природы такой, даже лицо грустным сделать не могу. И заплакать не могу, а как бы хотелось!.. — он замотал головой и зазевал, — И почему я опять заснул! В душе ведь у меня такая чернота, что, кажется и невозможно, чтоб заснуть! Но я уже за двадцать лет попривык — организм все сам у меня делает. Даже то, чего я никогда не хочу — все равно делает! И не могу его остановить... ничего я не могу...
Я был так поражен, что ни слова не мог вымолвить.
Он сказал все тем же резким веселым голосом, в котором не было ни капли печали:
— До свидания, добрый человек, — спрыгнул с платформы и пошел вдоль железной дороги куда-то туда, в далекое далеко, в кажущуюся бесконечность печального осеннего вечера.
А я еще долго стоял и глядел ему вслед, скрестив пальцы рук и не двигаясь.
