На землю опустилась летняя сиреневая ночь. Городской парк пылал желтыми лицами фонарей; тени деревьев, длинными цепями собираясь на аллеях, звенели острыми обрывками остывающего ветра, а звезды приобрели цвет аквамарина и, казалось, были вплетены в ветвистые кроны, точно изящные украшения. Когда ветер чуть стихал, тенистые цепи тотчас же рассыпались на сотни кусочков-звеньев, разбегались по аллеям, прятались в стволах деревьев, а потом выходили наружу, ибо чувствовали приближение нового порыва.
На одной из скамеек парка сидел какой-то старик, его сгорбленная сутулая фигура словно окаменела — даже могло показаться, что он умер в этом положении. Но нет, дыхание его еще не оставило, хотя и слабело с каждой минутой, руки уже не дрожали, но пальцы по-прежнему сжимали измятое письмо, которое он получил два часа назад. Слезы выступали на глазах старика, когда он снова и снова перечитывал письмо, а тени деревьев собирались на лице тяжелыми очертаниями горя... «Уважаемый Виктор Михайлович! Сообщаю вам о трагической гибели вашего сына Дмитрия. Очень жаль, что вы так и не смогли повидать его за все эти годы. Дмитрий погиб в автомобильной аварии 5-го июля. Он был отличным композитором и самым отзывчивым человеком из всех, которых я когда-либо знал.
Друг покойного Виталий Нестеров».
Старику казалось, что его тело разом наполнили зыбким могильным холодом. Двадцать четыре года он не видел своего сына! Развелся с женой, когда их ребенок был шестилетним малышом, и уехал на другой конец России, за тысячи километров. Другие люди, новая жизнь захватили его. Некоторое время он еще думал об оставленной семье, переживал, но потом...
Перестал переживать...
Все события его прошлой жизни стерлись временем, однако... не безвозвратно, нет, ибо смерть сына в одно мгновение вернула воспоминания, которые теперь рисовали маленького Диму, жену Свету, еще молодую — только такими он их и помнил. Он видел зыбкие картины прошлого, которые, казалось, стелились по земле, накладываясь на цепи теней, и готовы были рассыпаться вместе с ними при новом порыве ветра. Однажды вечером — это было за год до расставания, двадцать пять лет назад, — они сидели на веранде у себя на даче и пили чай, который удивительно пах кремом и душистым жасмином, а потом отправились гулять в сад. Он видел узенькую тропинку, разделявшую сад на два рукава цветовых абстракций и полуразмытых, словно по продольной штриховке, контуров. Дима шел, держась левой рукой за отца, а правой — за мать. Во взгляде мальчика складывались странные фантасмагорические образы, которые в один миг захватывали юное воображение. Он что-то машинально напевал — уже тогда все вокруг представлялось ему музыкальным волшебством и бурей фиолетово-розово-зеленых красок, танцевавших в певучей мистерии струн. Прогулка в неведомые пространства размытых деревьев и цветов... Сумерки осторожно спрятались в голубом дыхании земли, а старинные фонари у дорожек сада все сияли, теперь уже пронизывая черный контраст ночи, их радужные нимбы подрагивали в такт кузнечному стрекоту...
Виктор Михайлович даже не заметил, как заснул, сидя на скамейке. Секунду он думал, что увидит продолжение своих воспоминаний в сновидении, но все перемешалось в его мозгу, и теперь он сам шел по фантастическому саду, держа за руки мать и отца, которые погибли еще в Отечественную войну. Они смотрели на сына, и их глаза горели точно так же, как у Димы, которого теперь здесь не было, горели музыкальным волшебством. А потом все кануло в черную черноту. Витя беззвучно кричал, пытаясь пройти через нее, протягивал руку, но ловил лишь холодную пустоту... Но вот наконец он сумел что-то ухватить, и тут же чернота рассосалась — в его руке была зажата телеграмма с фронта, извещавшая о смерти родителей, которые погибли вместе у железной дороги при воздушном обстреле. Витя не мог повернуть головы, чтобы посмотреть где находится. Телеграмма, застывшая перед его глазами, закрывала собой все, душила его затуманенное сознание, сдавливая горло, а какой-то странный голос шептал ему на ухо тайные слова о жизни каждого человека, о его жизни, о том, как он терял родных ему людей и плакал, опасаясь катастрофы. Но потом ничего не происходило, жизнь продолжала свой скучный, размеренный ход, унося в прошлое любые переживания и наполняя их кажущейся бессмысленностью...
Проснувшись утром на скамейке в парке Виктор Михайлович уже не помнил слов, которые шептал ему странный голос, но с удивлением понял, что горе куда-то ушло, сменилось досадой. Да, именно досадой, которая была вызвана тем, что уединение и покой старика нарушило такое совершенно непредвиденное и жуткое событие.
Он тяжело вздохнул и поморгал глазами, чтобы избавиться от остатков черного сна. Щеки его чуть покраснели от холодного воздуха. Ему уже более не представлялись маленький Дмитрий и жена, правда старик подумал о том, что Светлане сейчас, должно быть, очень плохо, ведь она даже не смогла сама известить его о смерти сына или продиктовать письмо от своего имени. Да, ей очень плохо.
Но он-то дело другое. В конце концов он толком не знал Дмитрия, чего теперь переживать?
Старик встал со скамейки. Внезапно странное ощущение родилось где-то во рту его, под самым языком. Такого никогда раньше не было — ему непреодолимо хотелось выпить яблочного сока.
БЕЛЫЙ КАМЕНЬ Притча
I
На футбольный стадион Карлик пришел рано утром, в девять часов, — матч должен был начаться минут через пятнадцать, не позже; Карлик прочитал о нем во вчерашней газете и очень заинтересовался, несмотря на то, что футбол не любил, — внимание его привлекло некоторое необычное обстоятельство, которое касалось регламента матча, — а именно то, что он не был ограничен по времени — игроки обязаны были носиться по полю до полной потери сознания. Сам Карлик был хирургом и предполагал, что после этой игры у него должна появиться работа, причем очень серьезная и ответственная, — так или иначе, кто-то из игроков дал бы остановку сердца. Именно поэтому Карлик, отправляясь на игру запасся хирургическими инструментами, которые засунул в небольшой железный чемоданчик.
Но уже на подступах к стадиону Карлика посетило неожиданное разочарование, и когда он миновал огромные ворота, его подозрения подтвердились — трибуны были абсолютно пусты, ни одной живой души вокруг, и только в здании спортивного комплекса, находившемся тут же рядом, слышались звуки, похожие не то на топот ног, не то на плеск воды. Карлик был удивлен картине, представившейся его взору, однако в силу своего природного спокойствия, которое он унаследовал от отца, и теперь сохранил невозмутимость, — он предположил, что матч подобного регламента могли и перенести, скажем, часа на два, из-за слишком хорошей погоды — (на небе не было ни облачка, солнце и не думало прятаться) — и прекрасно осознавая, что у него свободен весь день, (он специально отменил все дела, назначенные на сегодня), подумал полминуты и решил отправиться в буфет, который, по его представлению, должен был располагаться в здании спортивного комплекса, и немного подкрепиться.
Очутившись внутри комплекса, он понял, что не ошибся — буфет оказался прямо за входной дверью, тут же Карлик увидел и несколько столиков. У буфетчика — человека довольно высокого роста, вид которого составлял с видом Карлика очевидный контраст, он спросил, когда начнется матч, однако тот не сообщил ему ничего определенного; Карлик заказал курицу, какой-то гарнир и чай. Еду ему подали довольно быстро, минуты через три.
— А где вилка и нож? — спросил Карлик.
— У нас их нет, — отвечал буфетчик; щеки его при этом покраснели, а глаза забегали от раздражения — было ясно, что ему уже сотни раз задавали этот вопрос, и он просто-напросто устал на него отвечать.
— Ну что ж, это ничего... — вздохнул Карлик. Он уже соображал, как бы выйти из сложившейся ситуации, и, вконец, принял решение использовать в качестве столовых приборов хирургические инструменты. (Если бы футбольный матч все-таки начался, он тут же вымыл бы их и протер — это решительно не представляло никаких трудностей, — в чемодане лежали бутылочка спирта и свежее полотенце, — инструменты снова были бы готовы к использованию).
Карлик сел за столик, достал скальпель, после чего продолжил рыться в недрах своего чемодана в поисках инструмента, который хоть немного походил бы на вилку. И тут покой был нарушен оглушительным топотом и истерическими взвизгами — в здание комплекса внезапно вторглась целая толпа спортсменов, как две капли воды походивших друг на друга, (и на буфетчика за прилавком), — и Карлик понял, что звуки, которые он услышал, когда только миновал ворота стадиона, доносились не из спортивного комплекса, а с задней площадки, где эти высокорослые мужчины устроили игру в футбол. Теперь же они были просто вне себя от злости — мяч их внезапно спустил, и они не могли накачать его снова, так как у них не было воздуха.
— Что нам делать?! — один из футболистов, (в правой руке он держал насос), повернулся к буфетчику, сверкая глазами и скаля зубы. Но тот молчал, не находя ответа, между тем, тоже начинал испытывать злобу.
— Как же у вас нет воздуха? — удивился Карлик, — он повсюду! И насос у вас имеется... Остается только накачать мяч.
— А ты кто такой? — в один голос воскликнули спортсмены и все разом обернулись к незнакомцу. Глаза их сверкали недобрым огнем.
— Какое это имеет значение? Я говорю вам...
Но они...
II
Я оказался в заточении. Внутри белого камня. Поначалу спокойствие изменило мне, я чувствовал удары тысяч и тысяч ног, которые ни на секунду не давали забыть о физической боли. Однако, и это уже относилось к моему внутреннему состоянию, появилось нечто совершенно новое, не посещавшее меня ранее — видение-противоборство, позволившее впоследствии не только избавиться от боли, но достигнуть душевной гармонии и совершенства физического состояния — закрывая глаза, я стал видеть безмолвный черно-белый экран, — подобный тем, которые ранее представали передо мной в старых кинотеатрах, — экран, где бесчисленное количество раз повторялся один и тот же короткий эпизод: высокий мужчина с кошкой, сидящей у него на плече, опрокидывал со стола чашку чая. Некоторое время я не понимал значение этого видения, потом заметил, что полностью сконцентрировавшись на нем, могу существенно контролировать его ритм, удлиняя отдельные фрагменты. И когда мне удавалось синхронизировать периодичность повторения эпизода с ударами ног снаружи, боль тут же уходила. Открыв глаза, я снова начинал ощущать ее, но по прошествии времени смог преодолеть и это, ибо научился не воспринимая эпизод визуально удерживать его на поверхности сознания, не отторгать в глубины собственного Я. Теперь бессмысленная спешка и суета, охватившая внешний мир, предстала передо мной в новом качестве — осязаемой вещью, да-да, вещью, от которой я мог полностью абстрагироваться.
Тогда я подошел к внутренней стене камня и нарисовал свою первую картину. Я не мог описать ее словами.
Странно, в какой-то момент мне показалось, что стены сделаны из... нет, не может быть, конечно же, это только галлюцинация.
Под картиной я подписал: «Кошка залезла на высокий стол и опрокинула чашку, ибо увидела мужчину, который сидел внутри, — она подумала, что это чай».
