ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгений МОСКВИН


Об авторе. Содержание раздела

СИСТЕМА

Профессор Григорович всегда просыпался в том же положении, что и засыпал, — лежа на правом боку; его веки, чуть примороженные остатками липкого сновидения, медленно поднимались, и он видел шершавую поверхность настенного ковра, красно-черную, с синими вкраплениями. Узор на ковре был похож на паука, согнувшего спину темной завитушкой-полумесяцем; к спине крепилось несколько маленьких квадратных комнаток; в каждой сидела старуха в балахоне, тоже согнувшаяся полумесяцем, сгорбленная. Ему всегда казалось, что в такой позе глаза старух должны были быть непременно закрыты, однако они не дремали, просто смотрели внутрь самих себя и, пытаясь уловить некую магию своего нутра, все ворожили, умоляли богов, чтобы паук, наконец, очнулся; а комнатки от этого чуть подрагивали, щекотали спину насекомого и старались его оживить...

Профессор созерцал эту картину и ему тоже хотелось посмотреть внутрь самого себя — он закрыл глаза и увидел свою жену. Перед ним предстали события, произошедшие полгода назад — Наталья идет по тротуару, на ней белое кружевное платье, довольно свободное — она на шестом месяце. Вдруг на тротуар въезжает машина — бах... Но он не слышит никаких звуков, а только ощущает их где-то внутри своих колен под сгорбленными чашечками. Видение прокручивается перед ним, как немой фильм. И вот фильм замедляется — ноги его жены как-то даже с трудом отрываются от асфальта, будто сами хотят противостоять смерти, но не могут. Медленно, медленно ложится она на тротуар, и вдруг все пропадает, глотается вязкой чернотой — у него никогда не получается досмотреть фильм до конца — это клейкий асфальт тормозит киноленту и все же не может спасти ни Наталью, ни их ребенка...

Профессор еще на полчаса погрузился в сон, беспокойный и очень странный...

 

Проснувшись, он медленно поднялся с кровати, оделся и подошел к зеркалу; долго всматривался в него, словно бы хотел удостовериться, что это не он сам, но его еинежарто.

— Какой необычный сон! Да, мне кажется, что я теперь знаю...

                                                                                                         д д

Он не успел договорить — во входную дверь позвонили — дин-дон.

                                                                                                         н н

В  его ноздрях защипало — словно бы зеркало разбилось и зазвенело, а он вдохнул мельчайшие, осколочные крапинки пыли. Должно быть, пришла его соседка — если она появлялась, то непременно рано утром. Она была еще молода — профессор не знал, сколько ей, но полагал, что не больше тридцати. Муж ее, пропойца и наркоман, умер пару лет назад — она осталась одна с маленьким ребенком.

Профессор вышел в коридор и перед тем, как открыть дверь, заглянул в комнату, которая раньше принадлежала его жене, а теперь пустовала. Телевизор был включен, он работал круглые сутки; сейчас шел какой-то фильм, в церкви отпевали старика. Вокруг столпились родственники, друзья. «Глубиною мудрости человеколюбно вся строяй и полезная всем подаваяй, Едине Содетелю, упокой, Господи, душу раба Твоего: на Тя бо упование возложи, Творца и Зиждителя и Бога нашего...». Тусклые, бело-синие отблески изображения стали бороться в глазах профессора, зрачки съежились. Ему показалось, что в гробу лежит его жена, вокруг никого нет, лишь священник стоит у изголовья и продолжает чтение погребальной молитвы, но глухо, словно бы даже через силу — ведь ему совсем не до того, он наклоняется то вперед, то назад, только и думая, как оторвать окаменевшие ноги от шершавого ковра на полу, по цвету напоминающего асфальт. Между тем, все попытки его бесплодны. Морщины на лбу священника углубляются и по форме походят на

 

п                                  ы

   о                           ц

      л                   я

          у           с

п о л  у  м  е  с  я  ц   ы

          у           с

      л                   я

   о                            ц

п                                    ы,

 

расползаются, словно трещины в стене, минуют седые хребты бровей и стараются достать до глаз, чтобы съежить собою зрачки.

                                                              д д

Снова послышалось настойчивое дин-дон. В ушах профессора отдало звонкой                                                     н н

испуганной полифонией. Он несколько раз моргнул глазами, протер их...

 

Когда Лидия вошла, он пригласил ее на кухню; дверь в комнату осталась открытой, и оттуда все доносилась погребальная молитва священника: «упокой, Господи, душу раба Твоего...»

 

— Я уже говорила, что работаю в ночлежке и мне хотелось бы попросить вас пожертвовать еще немного денег. Надеюсь, я не очень обременяю?

— Конечно нет, что вы! Вот деньги.

— Помилуй вас Бог, большое спасибо! — лицо женщины просияло.

Профессор знал, что Лидия лжет — никакой ночлежки не существовало; работала она в детской школе искусств и получала мизерную зарплату — не то, что с ребенком, — ей одной было бы сложно прокормиться; однако, чтобы не возвращать долги, пришлось сочинять повод. В другой бы раз он, довольствуясь ее «отговоркой» просто отдал деньги и препроводил, однако сегодня, (где-то внутри его колен, под чашечками, согнувшимися полумесяцем), появился некий вяжущий импульс, и он почувствовал необходимость сыграть роль опытного психоаналитика — хотел узнать, как глубоко закопается ее фантазия.

— Когда вы просите пожертвование, каждый раз упоминаете об этой ночлежке, но вскользь. Если бы вы подробнее рассказали о ней, у меня наверняка возникло бы желание отдавать вам больше, возможно даже добрую половину своего университетского жалованья. Пожалуй, я так и сделаю, но только на тех условиях, что буду осведомлен, куда конкретно утекают мои деньги.

Лидия покраснела, однако тут же взяла себя в руки.

— Конечно, я готова рассказать вам, — она остановилась на несколько секунд, будто бы в нерешительности, но на самом деле обдумывала, с чего бы начать историю, в одно мгновение пришедшую ей на ум; наконец, произнесла, — я по порядку изложу все, что касается этой ночлежки — конечно, правильней было бы назвать ее Домом Призрения, мы, по крайней мере, используем именно это сочетание и не только из того соображения, что звучит оно более приятно для нашего персонала и тех, кому мы оказываем поддержку — нищим, (впрочем, им все равно было бы, как называть). Есть здесь конкретная причина — с каждым месяцем мы расширяем этот дом и оказываем все новые виды помощи. Так, если в прошлом мы только предоставляли ночлег, то теперь еще и кормим ужином. Однако не всех — только по выбору нашего директора.

— Что вы имеете в виду? Разве это справедливо? Кто ваш директор?

— Священник. Батюшка Алексий. По выражению вашего лица я вижу, что вы и не слышали о нем, однако в нашем городе его много кто знает; между тем, он редко появляется на церковном служении — он избрал другой путь, ровно тот, о каком вы сейчас, должно быть, и подумали — пожертвовал своими обязанностями в пользу нашего Дома Призрения. В то же время он продолжает быть примерным христианином и от самих бродяг требует неукоснительного выполнения догм — прежде всего, относится это к посещению церкви. Отсюда исходит его решение, кормить нищего или нет — если за текущий месяц он посетил церковь менее двадцати раз, то в следующем месяце ужин получать не будет. Вы, наверное, спросите, откуда Алексий узнает, о посещаемости того или иного человека, если сам он на службах появляется редко — скажу вам, что несмотря на это батюшка остается тесно связанным со всей духовной жизнью — дело в том, что у него много знакомых среди прихожан и низших чинов духовенства, которые постоянно бывают на службах. Они-то и докладывают ему, кто из нищих появляется, а кто нет.

— Но церквей в нашем городе немало, — возразил профессор, — я, по крайней мере, могу насчитать не менее пяти. Как же ему удается разобрать и свести воедино все концы? Если бы даже у Алексия были знакомые в каждой из них, а так, наверное, и есть, он вряд ли смог бы правильно соединить поступающие сведения. Я так предполагаю, Алексий заранее обговаривает с каждым нищим, какую церковь тот будет посещать.

— Совершенно верно, — кивнула Лидия, — но все же не столько ради собственного благополучия и удобства, сколько ради самих нищих.

— То есть?

— На самом деле, вы не ошиблись и чуть-чуть не попали в точку, когда упомянули, что в нашем городе не менее пяти церквей. На самом деле, ровно шесть и построены они довольно разумно — во всяком случае, если, прогуливаясь по городу увидишь одну, то следующая предстанет перед тобой только после того, как пройдешь семь-восемь кварталов — не меньше. Для нищих это очень удобно, ибо если они некоторое время обитают в одном и том же районе, то какая-нибудь из церквей непременно окажется поблизости; иной случай, когда они постоянно перемещаются с одного конца города на другой, так же не составляет особенных трудностей — все равно где-то рядом окажется церковь. Словом, распределены церкви очень мудро, равномерно и насчитывают необходимое количество. И все же некоторым нищим приходится совершать чуть ли не часовые перемещения, чтобы переночевать в Доме Призрения. Здесь проявляется политика нашего батюшки — действительно, церковь посетить значительно проще, нежели попасть в Дом Призрения. Из этого исходит некое нововведение, которое планируется воплотить в дальнейшем — для нищих количество посещений службы увеличится до двадцати пяти раз в месяц, чтобы получать ужин.

— Существуют ли какие-то ограничения на предоставление ночлега? — поинтересовался профессор.

— Нет. Но Алексий и так очень хорошо распоряжается ограничениями при иных ситуациях, которые возникают спонтанно. Это даже не касается бродяг. Ведь он человек очень влиятельный, и многие стараются войти с ним в контакт. Вот животрепещущий пример — история произошла всего три дня назад. К нему обратилась молодая пара, которая собиралась обвенчаться в церкви, но хотела получить благословения от Алексия, так как, строго говоря, именно его в городе считают главным и ответственным за все вопросы — тем более, речь зашла о венчании. Алексий тут же переговорил со священником и прихожанами той церкви, рядом с которой проживали молодой человек и девушка; выяснилось, что они редко бывают на службах и знают их там плохо. В результате он принял следующее решение — в течение трех месяцев они должны будут посетить церковь не менее семидесяти пяти раз, а потом только их обвенчают, — Лидия со значением взглянула на профессора.

— Расскажите мне о том, что конкретно происходит в ночлежке, — попросил он, — как протекают сутки? Появляется ли там кто-нибудь в дневное время?

— Почти нет, — отвечала Лидия, — мы и не смогли бы принять их днем — в это время много дел вне территории нашего Дома Призрения. Нищих мы пускаем внутрь после семи часов — к этому времени они уже толпятся под дверями. Часть из них сразу отправляются в ночлежное помещение, остальные же проходят в Большой Зал, где получают ужин.

— И всех удается опознавать?

— Всегда. У каждого свой номер. Кроме того, у меня хорошая память, и я сразу различаю новые лица, если таковые появляются. Нищие берут еду с большого стола и уединяются в отдельные комнатки, где могут спокойно...

 

   в в                     жжж

ворожить             жить

   р р                      ттт

ворожить       ь    ь   ь

   ж ж               в в в

   и и                   воро

   т т                  р   р   р

   ь ь              о   воро   о

 

... молиться и принимать пищу — в основном это всегда макароны.

— Да-да... я... понимаю, — сказал профессор, растягивая слова, будто хотел продегустировать каждое — не макароны ли это.

— Пока они едят, — продолжала Лидия, — батюшка находится в своем кабинете на втором этаже, он спускается к ним только после ужина, а до этого Алексия нельзя беспокоить — он отдыхает, ему и так редко удается перехватить пару-тройку часов. Мы даже запрещаем громкие молитвы перед едой и караем за это строгим выговором. Молиться нужно обязательно, однако не иначе, как вполголоса.

Профессор представил себе сгорбленные

  п

      о

          л

              у

                м

                 е

                с

             я

          ц

      е

  м

фигуры нищих. Они глухо произносили молитву и закрывали глаза, словно бы хотели посмотреть внутрь самих себя.

— Вы сказали, что они уединяются в комнатки. Однако я думаю, это все же некие одноместные кабинки. Вероятно, там стоят стол и стул — больше ничего.

— Верно.

— В таком случае это и не комнатки вовсе. Зачем они туда заходят? Неужели им приятно ужинать в одиночестве?

— Какое совпадение, что вы спросили об этом — скажу честно, я и сама до конца не могу понять значение этого правила. Я спрашивала у Алексия, его объяснение следующее — он предполагает, что уединение каждого нищего во время еды — первая ступень к тому, чтобы почувствовать себя человеком, который живет в своем доме и находится в собственной комнате. Все же нельзя забывать о самых высоких целях — в идеале мы хотим видеть этих людей достойными членами общества. Однако мне самой подобный путь к осуществлению замысла представляется сомнительным. Я думаю, здесь есть еще и другая цель — батюшка опасается, что нищие, находясь перед столом все вместе, будут шуметь и молиться слишком громко — это может разбудить его во время сна. Подобное, к сожалению, один раз уже случилось, но тогда нищие сидели в комнатках — он проснулся, вскочил — (кстати, он никогда не спит на кровати, а стелит себе прямо на полу) — и стал кричать так громко, что было отчетливо слышно даже со второго этажа.

— А что он кричал? — быстро спросил профессор.

...........................................................

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com