ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

ИСТОРИЯ МОЕЙ РОЗЫ

Окончание. Начало здесь.

 

....................................................................

 

Роза будила меня спозаранок. И мы с нею, невзирая на погоду: осенью мелкие дожди, промозглые ветры; зимой мокрый снег или пурга, — бежали в поле вокруг квартала. Вскоре я заметил в себе благотворные перемены. Куда-то подевался казавшийся безнадежно запущенным живот. Шаг мой стал упруг и неутомим. Постепенно я снова возобновил занятия утренней гимнастикой... Словом, почувствовал себя помолодевшим лет на десять. Весь нажитый от сидячей работы жир, гипотонию со стенокардией и прочие хвори помогла мне изжить моя Роза. Вместе с хорошим самочувствием вернулись и былые привычки. Я вновь стал посматривать на женщин. Однажды один из старинных друзей, лесничий, подбил меня взобраться на вершину горы с романтическим названием. С интересной компанией. Конечно же, со мной пошла Роза. Она по возвращении из школы никак не хотела мириться с намордником, трудно привыкала к нему. Из дитя она превратилась в зверя, и прохожие не давали нам проходу, едва только мы появлялись без амуниции. Шла весна. Я полагал, что мы с собакой вволю порезвимся на плоскогорье, где нет прохожих, а значит, не нужно надевать намордник.

Примерно так я и объяснил дома причины нашего с Розой восхождения на гору с романтическим названием.

Просто собака, а вот научила меня. Она научила меня нутром чувствовать недоброе и всяческую фальшь. Конечно, прежде всего, ощущать это в самом себе. А потом я доучивался сам, без нее: видеть самое замаскированное, самое глубоко упрятанное плохое в других. Я подлецов теперь за версту чую. Меня — такого проницательного — надо с наивными и доверчивыми соединить. Я им глаза на мир раскрою...

 

— Прохинде-е-ей! — хохотала она. — Ах, какой же вы все-таки прохиндей! — заливалась она звонко, откинувшись. Блестели ровные крупные зубы. Розовел язычок, словно у поющей птицы. Она сидела на траве, опираясь на отведенные за спину руки. Под тонкой оранжевой футболкой задорно круглилась, подрагивая, грудь.

Мне всегда стыдно вспоминать ту мою вылазку в горы. Всегда, когда она приходит на память — одна и та же картина: так и оставшаяся мне незнакомой женщина, сидящая в траве и поющая это свое восхитительное: прохинде-е-ей!

На яйле мы оказались часов в десять, когда роса улетела в облака. Свежая альпийская растительность пахла волнительно-хмельно. Роза гонялась за бабочками. Разноцветные и крупные — таких не бывает внизу. Одна из них стала кружиться над нашей честной компанией. И я загадал. На какую женщину сядет вон та, махрово-фиолетовая бабочка, та женщина будет моей. Конечно же, я уже приметил для себя одну. Выбор был ограниченным. Как всегда в подобных случаях, женщин оказалось всего три. Мужчины не в счет. Скажу только, что их, как всегда, оказалось значительно больше, то есть у женщин выбор был, а у мужчин — только хорошее чувство соперничества.

Моя бабочка села на рыжеволосую. На ее неестественно цветных волосах насекомое выглядело эффектной заколкой. И все завопили: Серафим, Серафим, щелкни! Лесничий, конечно же, не успел. Рыжеволосая огорчилась. Я приблизился к ней и шепнул: «Не надо жалеть! Ваш восхитительный портрет с фиолетовой заколкой навсегда запечатлела моя память». Это было опрометчивое пророчество.

Взгляд во времени — это словно бы взгляд из космоса. Смотришь и диву даешься, как все хорошо видно... И теперь, когда нет рядом моей Розы, я до рези в глазах всматриваюсь в порыжевшие травы яйлы, пытаясь разглядеть резвящуюся собаку...

Роза потихоньку утащила от Родникового Камня брюки той самой женщины, на которую села фиолетовая бабочка гор... Но пока об этом не знаем ни я, ни очаровательная полузнакомка, которая отдала предпочтение, к моему вящему удовольствию, мне, а не кому-нибудь из троих претендентов, набивавшихся к ней в ухажеры и теперь оставшихся ни с чем. От нечего делать они занялись приготовлением шашлыков и шурпы на Тисовом кордоне... А я в который раз, наслаждаясь собственным опытом поведения в борьбе за женщину, говорил себе: главное, при всех обстоятельствах остаться трезвым и в прямом, и в фигуральном смысле и делать вид совершенно незаинтересованного лица... Конечно же, самая привлекательная из взобравшихся на яйлу женщин моментально выбрала самого, на ее взгляд, положительного мужчину и доверилась ему. Я лежал в высоком ароматном клевере у подножия Родникового Камня, а моя сообщница отдыхала на плоской спине этой скалы. Там женщина была открыта и беззащитна, но только перед ликом солнца, перед ликом Вечности, или, если говорить современнее, Вселенной. Прощенная за все свои прегрешения и ошибки этими божествами бытия еще в самом начале начал, женщина спокойно раскинулась на горячем сером каменном ложе, совершенно не подозревая, какая неприятность уже свершилась и ждет ее у подножия Родникового Камня.

Пропажу брюк производства Мальты обнаружил я, когда стал одеваться, заслышав отдаленный звук била. Он доносился от сторожки кордона, где компания, видимо, уже приготовила обед, потому и звала всех желающих подкрепить силы. Оранжевая футболка, кроссовки моей полузнакомки лежали рядом с моей одеждой, а брюк не было. Мне подумалось, что она ушла наверх в брюках. Я даже успел облегченно вздохнуть, ибо перед этим сразу же подумал о Розе. Рядом ее тоже не было, и, конечно же, она могла из чувства ревности к непонравившейся ей женщине утащить эти самые брюки...

Но вот на призывные звуки била стала спускаться с Родникового Камня и она — сильноногая, хитроглазая, умиротворенная свиданием с небом. Она вновь показалась мне замечательной, даже несмотря на то, что была крашеная. Цвет волос делал ее несколько вульгарной. Я еще подумал: оставь она волосы такими, какие дала ей природа, — выглядела бы совершенно иначе...

Не могу сказать, что женщина эта вела себя отвратительно, когда узнала, что осталась без брюк. В конце концов, к сторожке кордона она могла бы прийти и в таком — безбрючном виде. Ничего особенного для компании, приехавшей отдохнуть, позагорать на альпийском солнце. Она, к сожалению, сразу же подумала о том, что ей рано или поздно придется спускаться вниз, в город, как всем остальным, собравшимся на яйле. И это надолго озадачило ее, а потом обеспокоило и, в конце концов, разозлило. Не стану описывать подробностей нашего диалога, сцен и положений, своих метаний и переживаний поиска — я-то уже окончательно понимал, чьих это зубов дело, — поскольку речь не об этой несчастной женщине и даже не обо мне... Рассказ о моей Розе. В последний раз мы ее видели на краю Малиновой Балки. О, если бы я тогда знал, где моя собака!

Роза так и не появилась у Родникового Камня. А мы: я с той женщиной, имя которой позабыл, до вечера сидели на горьком клевере.

Между тем у сторожки стали беспокоиться нашим чересчур долгим отсутствием. Беспокойство компании усугубила Роза, притащившая на запах шашлыков и шурпы брюки производства Мальты.

Видимо, Роза возненавидела меня тогда — в тот вечер. И не за то, что я избил ее ремнем. Боль она мне простила бы. Не впервой я давал волю рукам. Она не могла мне простить унижения, которому я подверг ее в присутствии стольких незнакомых мужчин, а к тому же еще и в присутствии столь ненавистной ей женщины, на которую утром садилась фиолетовая бабочка яйлы. Женщина надевала свои мальтийские штроксы, а я снимал с себя ремень. Я готов был убить ее, — к сожалению, не женщину, а Розу. А собака, чувствуя расправу, лизала мне кеды, ложилась на спину, демонстрируя покорность и раскаяние.

— Не надо! Что ты задумал, — пытался остановить меня друг — лесник Серафим.

Он потом — спасибо ему — довольно быстро обезоружил меня — выхватил из судорожно сведенных рук ремень. Роза ни разу не охнула, не взвизгнула. Избитая, она ушла от костра. И как ее ни уговаривали, так и не притронулась ни к ароматно испеченному шашлыку, ни к миске с шурпой, которой пытался ее потчевать Серафим. На мои призывы она даже головы не подняла. А когда к ней попробовала приблизиться женщина, Роза оскалила острые, как стальные иглы, зубы и устрашающе зарычала. В довершение ко всему женщина эта снова заговорила со мной, пытаясь приластиться. Когда Роза поняла, что ее усилия избавить меня от этой женщины оказались тщетными, она, сверкнув на меня совсем уже было потухшими глазами, ушла от костра в темноту, в тисовый лес. Потом я, спохватившись, пошел за нею.

Звал ее. Просил вернуться. Все было напрасно.

Нет! Не тогда Роза покинула меня. Это произошло позже. Она ушла из дому. Однако именно тогда, в тот вечер на яйле, я понял: Роза покинула меня. То есть навсегда выбросила из своего сердца меня — своего Хозяина. И всегда, когда мне на память приходит тот день в горах, я испытываю нестерпимые муки стыда, раскаяния и сожаления о невозвратимом.

Если бы Роза умела говорить человеческим голосом, я бы подумал, что она все рассказала моей жене, ибо по возвращении с яйлы наши супружеские отношения вдруг пошатнулись. Я стал с горечью замечать, как разрушается гармония семейной жизни. Особенно меня угнетали глаза любимой, полные недоверия, а со временем обиды и негодования. Правда, жена так и не сказала о причинах того, к счастью, быстро миновавшего разлада. Как будто не хотела выдавать источник, из которого получила компрометирующие меня сведения... Изменилось и поведение Розы. Теперь — я это увидел сразу — она выказывала особенное послушание только жене. Со мной считалась только как с носителем права сильного. Перво-наперво она перестала меня будить спозаранок, зовя на утренний моцион. Она терпеливо ждала, пока проснется жена... Причем жена, словно бы вступив с нею в заговор против меня, без особых эмоций поднималась, вела Розу в поле за кварталами и выполняла все иные заботы о собаке, которые еще недавно были моими.

В последние полгода дочка буквально извела нас требованиями поехать к дедушке-бабушке. Живут они недалеко — в сорока минутах электричкой. Почему бы и не поехать? До появления собаки мы чуть ли не каждый выходной катались в деревню. А тут, увы, милая Роза не позволяла. Правда, как-то однажды мы взяли ее с собой, когда еще она щенком была. Ничего хорошего из этого, разумеется, не вышло. Она долго не могла привыкнуть к новой обстановке. Ночью скулила, пока не впустили ее из коридора в комнаты. А наутро, когда теща обнаружила собаку спящей у меня под мышкой, разразился скандал. Как так — собаку в постель? Выходит, собака вытеснила жинку из кровати мужа? Не понравилось старикам и то, что наша Роза ест из чистой посуды в те же часы, когда и мы. И ест не что попало, а вполне по-человечески питается... А поскольку Роза была щенком, она умудрилась за два дня гостевания не раз описать половики гостеприимного дома... Словом, больше у нас не возникало никакого желания везти ее к старикам. А когда собрались в отпуск, собаку отдали на попечение сослуживца. Более двух недель она жила в людях и не тужила. Есть, есть еще такие семьи, где на собак и вообще на всякую домашнюю живность глядят как на братьев меньших...

Короче говоря, терпение мое кончилось. Жена и дочка отправились в деревню. А мы с Розой остались дома. Втайне я надеялся, что отсутствие жены и дочки позволит мне возвратить былой приоритет в отношениях с Розой. Роза же, как это я сразу почувствовал, осталась неуступчивой. На все мои ухаживания и подчеркнутые знаки внимания отвечала хмурыми гримасами, невежливыми судорожными зевками. Однако великодушно позволяла трепать себя по холке, выводить в поле за кварталом... Без поводка, без намордника мы бродили с нею в окрестностях нашей окраины. Я удовлетворенно примечал, как повзрослела наша Роза. Как спокойно, правда, без особенной охоты, она выполняет почти все мои команды. Она даже в догонялки со мною не отказалась поиграть... В конце концов, я смирился с этой ее сдержанностью. Тем лучше, размышлял я. Спокойнее как-то стало. При том темпераменте, который Роза демонстрировала еще не так давно, с нею без поводка и намордника никак нельзя было появляться во дворе. Рвалась ко всем встречным и поперечным. Особенно тянуло ее к детям и молодым мужчинам. Дети, конечно же, пугались зверского выражения ее морды, мужчины подозрительно оглядывались на меня... Короче, я смирился с переменами, происшедшими в Розе. И едва это произошло, я тут же сделал спасительный вывод: Роза стала взрослой, то есть другой. А значит, и отношение ко мне у нее изменилось. Теперь ее тянет к женщинам — дочке и особенно к жене, — я ей неинтересен, поэтому она так со мной сдержанна. Наверняка случай на яйле ускорил взросление Розы. Наверняка, но и только, но не более того...

Однако история моей Розы неудержимо, неуклонно двигалась к своему грустному концу, о чем я, конечно же, все еще не подозревал, но о чем, видимо, уже знала Роза. Ибо у меня в результате довольно кратковременного общения с собакой успело сложиться мнение: они — меньшие братья — обладают многими способностями, которые даны в начале начал всем — и нам, и им,— но нами утрачены по легкомыслию или излишней самоуверенности, а ими сохранены. Одна из таких способностей — уж ею-то Роза, несомненно, обладала — ясновидение. Теперь мне кажется, Роза, быть может, знала о неминуемом, ожидавшем нас всех, еще когда я взял ее из рук базарной бабы... Мне иногда становится страшно от ответственности, нежданно-негаданно свалившейся на меня. Будто бы вершитель собачьих судеб так подгадал, чтобы щенок вошел в мою жизнь, а потом покинул ее, но не покинул моей памяти, остался в ней навсегда, как самый нелепый, но оттого все же не менее горький момент моего бытия.

Что ж! Все ближе, все неотвратимее, словно во сне в полете, переходящем в падение, придвигается неизбежность.

Тот день начинался для меня с незабываемой, однако по известным причинам, казалось, навсегда утраченной трогательности: Роза разбудила меня. Мы бегали осенним полем. А потом завтракали. После чего я работал, а Роза лежала на пороге кабинета. Время от времени я чувствовал ее взгляд. Но стоило мне только оторваться от работы, чтобы уличить ее в подсматривании, как тут же она отводила глаза в сторонку или опускала их. Продолжая стучать на машинке, я все же умудрился перехватить ее взгляд. Он был полон сострадания, я бы сказал, полон какой-то глубокой проникновенности, как будто собака знала о чем-то уже свершившемся, для меня невыносимо печальном, однако пока еще мне неведомом... Человек я мнительный. У меня заболело сердце. Я тут же подумал о жене и дочери. Они должны были приехать только на следующий день. И мне вдруг подумалось, что с ними что-то случилось нехорошее, даже страшное, что, быть может, я их никогда более не увижу. Словом, уже через несколько минут я сильно страдал. Ни о каком продолжении работы и помышлять, конечно же, не мог. А через полчаса, оставив Розе еду и питье, я уже мчался на такси в деревню, куда уехали вчера жена и дочка. Уже в деревне, убедившись, что дорогие мне существа живы и здоровы, я не обнаружил в карманах ключа от квартиры.

Мое неожиданное появление послужило поводом досрочного возвращения домой всех нас. Мы приехали вечером. И застыли в раздумье на лестничной площадке. Дочка еще сказала: если бы Роза могла нам открыть... Роза не могла. Она, заслышав нас, нетерпеливо задвигалась по прихожей, недоумевая — почему же мы так медлим, почему не входим...

Наконец я решил вышибить дверь. Ничего не оставалось иного. Я несколько раз ударил в нее каблуком. И когда она вылетела, в проем двери, с неописуемым, почти с человеческим воплем из квартиры выскочила наша Роза. От страха она не узнала нас? Нет! Она подумала, что я колочу в дверь и вышибаю ее из ярости... Она вспомнила меня, бьющего ее на яйле... Она подумала, что я снова сделаю это... Она не захотела еще раз пережить ничего подобного...

Когда, спустя несколько минут, сообразив, что Роза убежала от страха, а не из невыносимого желания поскорее очутиться на земле, в поле, я выскочил на улицу, собаки нигде не было.

Вскоре вышли и жена, и дочка. Было уже темно. Мы звали ее на три голоса. Я свистел так, как только свистел для нее, тем особенным свистом, к которому приучал ее с детства, тем тайным кодовым свистом, известным только нам двоим... Она не отзывалась. Я заглядывал во все подъезды, подворотни, я ходил по новостройкам нашей окраины... Я искал ее до утра... И всю ночь не спали в квартире с разрушенной дверью жена и дочка.

Я искал ее, сначала с яростью, подобной той, которую испытывал у Родникового Камня, когда обнаружилось исчезновение брюк женщины — той самой, на которую села фиолетовая бабочка. Но едва я осознал, что моя ярость сродни той высокогорной, альпийской, когда я был унижен обществом женщины, оставшейся по воле моей собаки наедине со мной на столь неожиданно долгое время, я тут же остановился и изругал себя самыми последними словами, какие только знал. Я искал с того момента так, как искал потом, после того, как, избитая мною, она ушла от костра. Я молил бога простить все мои прегрешения против людей и собак, против всего безвинно страдающего по моей злой или нечаянной воле, простить и вернуть нам нашу Розу. Но собака не отзывалась на мои мольбы и призывы. Рано утром, изнемогший, я вернулся домой и стал чинить дверь. А потом позвонил тому самому опытному собачнику и рассказал о случившемся. На противоположном конце провода и города некоторое время царило недовольное сопение — разбудил человека ни свет ни заря. Вдруг недовольство прекратилось. Наступила сочувственная пауза. Она затягивалась. И уже не казалась мне сочувственной, она затягивалась до неприличия. Я уже хотел бросить трубку. Наконец меня спросили:

— Быть может, твоя сука влюбилась?

Я с полной уверенностью отрицал эту возможность.

— Откуда ты знаешь? — осаживал меня мой собеседник. — За эту породу нельзя поручиться. Сколько ей? — поинтересовался собачник.

Я ответил.

— Ну вот, — деловито продолжала трубка, — самый возраст, когда у них начинается половое созревание, самый опасный возраст.

— Да нет, — возражал я, — она испугалась и потому... убежала. — Я не мог, я не хотел ему говорить, чего испугалась моя собака. Мне было стыдно сказать, что я бил мою собаку. Бил, бил, бил... За непослушание, конечно же. Я знал, что собака не слушается лишь в двух случаях: когда ей кажется, что ее хозяину угрожает опасность, и когда она ни во что не ставит своего хозяина... Вместо этого я стал рассказывать собачнику о том, как мы любим свою Розу, как дорога она нам. И когда я в своей лихорадочной исповеди дошел до того, как защитила она моих жену и дочку от ночного вторжения, и что вскорости после этого мы сфотографировались с нею на память, мой терпеливый слушатель прервал эти откровения:

— Она потому и ушла, вы потому ее и потеряли, что нарушили одну из главных заповедей собаководства: никогда не фотографироваться с собакой... Быть может, ее и в живых уж нет... — беспощадно заключил собачник и вскоре повесил трубку.

— Он сказал, что Роза ушла от нас потому, что мы ее сфотографировали, — передал я вкратце суть телефонного разговора моим — жене и дочке, хотя сам хорошо знал, что покинула нас наша собака совсем по другой причине.

 

Июнь, 1988 год,

журнал «СМЕНА»*

Золотой богомолПоследнее словоПапочкаСны БахчипарижаДве минутыНи голод, ни холод. Невесть. ТитовнаСамая первая
Франк-Иосиф Лола (Бои без правил)Прости, Петрарка!Кибела и ЛевЛюди твоя — История моей Розы

Повести и романы — Рассказы — МиниатюрыСтатьи, очерки ЧеловейникДраматургия

Об авторе. Содержание раздела. Новые стихи

ищу спонсора сайт знакомств.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com