ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


ЛЮДИ ТВОЯ

Окончание. Начало.

 

5.

На день рождения крестная подарила Алтынтопу балалайку. А заиграл на ней Ракитич, причем сразу, как будто учился этому давно и у хорошего музыканта.

А потом Плетикоса вдруг заболел. Случилось это в разгар лета. Сломался комбайн, на котором работал сын Мудрича. Побежал кузнец в степь. Так спешил, что взмок. Так и полез, обливающийся потом, в машину. Лег на решета, которые зерно трясут, его там сквозняком и прохватило.

Починил технику, а сам слег на другой день. Сильно кашлял. До крови... Степан к нему Хорошиху привез. Та недолго сидела возле больного. Ничего такого не сказала, но, уходя, оставила список травок, которые надо было с медом мешать и кормить больного три раза в сутки.

Степан бросил хозяйство и уехал аж в Старый Крым к свояку, который пчел держал... Привез трехлитровую банку майского сбора. Когда снял с нее покрышку бумажную-то была страница из букваря — та самая, на которой портреты вождей и государственный гимн под знаменами напечатан — много на ней меда осталось. Степан снял этот остаток ножом, а листочек тот хотел выбросить. Ракитич покрышку ту схватил и съел.

Заплакал Плетикоса и попросил брата накормить медом детей своих: «Иначе и мне не поможет он!»

Так вот и лечили кузнеца все, кто как мог. Ракитич ему на балалае, — так он выговаривал это слово, — играл, Алтынтоп травки целебные приносил, а жена их толкла в ступе и с медом мешала.

До самой зимы не разводил кузнец горна своего. Восемь с половиной месяцев изнемогал и страждал Плетикоса. И если бы не Слово Божье, которое он все это время читал без страха и сомнения, вряд ли удалось бы ему выжить...

— Ну и что ты там, брат, вычитал?! — Спросил как-то, будучи во хмелю, Степан.

— Многое, из которого, если бы знал раньше, поостерегся творить.

— Например?!

— Тебе так сразу и не понять, Степа!

— Дураком считаешь?

— Понятие это выстрадать надобно. Я ведь до болезни и сам, как ты, был. Море по колено! А теперь знаю, что такое и почему кровь во рту, ибо сказано в Писании: «...они кусали языки свои от страдания...»

— И мне все это понятно!

— Все, да не всё! Я теперь ни на кого не стану обижаться, когда мне снова будет плохо... Никто не виноват, в том, что мы болеем. Больше того, радоваться мы должны мукам своим, потому что сказано: «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю...»

А потом добавлено: «...и отрет Бог всякую слезу с очей их».

 

6.

Это был самый сухой и скрытый от постороннего глаза ДОТ. Строили его, как и другие два, румыны под началом немецкого инженера, который лишь изредка наезжал сюда откуда-то: может, из Керчи, а может, из Феодосии. Воякам Антонеску ставилась задача и на тот случай, когда случится десант со стороны пролива, отбиваться до последнего патрона. Боезапас в дотах был таков, что его хватило бы на месяц беспрерывного пулеметного огня

Так долго румыны воевать тут не собирались. Они, покинули боевые позиции с первой же волной атаки... Выходили из района боев лощиной, куда предусмотрительно прорыли тайные подземные хода. Это было нетрудно. Почва там глинистая — хорошо копается. Выходили и тут же сдавались... Так что ДОТы остались невредимыми. Один из них — сухой и хорошо скрытый — избрали себе для перевалки зерна Степан и Мудрич.

Поскольку оба они в коллективном хозяйстве не числились: один служил в районной конторе, другой по инвалидности нигде не работал вообще, а значит, зерна им не полагалось, пшеницу они добывали своим, хорошо испытанным, способом. Для этого ума большого не надо было иметь, но лишь надежных, проверенных и словом, и делом своих людей. Таковыми и стали для них: комбайнер — сын Мудрича Вовка Каранга и водитель самосвала Иван Чауда.

Кто в степи следит, сколько ходок на ток сделал тот или иной грузовик. Особенно, если выпадает день, когда под комбайн занаряжена всего одна машина. Случаи такие не редкость. Ими то Вовка Каранга и пользуется — насыпает парочку самосвалов для отца и для Степана, ибо знает, что за Степаном благодарность никогда не заржавеет. И то. Ведь это Степан, рассчитывается с Чаудой исправно, поскольку у Мудрича такой ряды нет. Именно Степан, платит шоферу за рисковую услугу: кинет ему в кузов за все про все полдюжины барашек, тот и доволен...

Пока идет косовица, хлеб везти на подворье нельзя. Вот и приспособились они складывать его в том самом, хорошо скрытом и сухом, ДОТе. Помимо двери и тайного тоннеля, ведущего в лощину, на крыше его имеется еще один люк — надежно закрытый стальной крышкой на винтах, типа корабельного. Открыть можно только изнутри, то есть войти через него, если ты чужой, никак невозможно. А вот если ты свой и у тебя внутри экстренная ситуация, ты через него вполне можешь выскочить... Как раз через этот, предварительно открытый изнутри люк, Чауда и высыпает пару самосвалов в ДОТ. Можно было бы и больше, но столько не надобилось. Хватало до нового урожая, а запасаться таким добром впрок, значит, погубить его, то есть сгноить...

По окончании жатвы, косьбы — молотьбы, Степан, с Мудричем ждали распутицы. По грязи в эту Тьмутаракань можно было только на тракторе добраться — а кто же из начальства согласиться таким транспортом по району ездить. Глубокой осенью хуторяне и перетаскивали пшеницу из ДОТа по домам.

 

 

7.

Однажды в слякотный такой день, подъехали, как водится, подводами Мудрич со Степаном, к ДОТу. Видят, бурьян у входа раскидан, а из приоткрытой двери, дымком тянет... Испугались, притаились... что делать, не знают...

Он же сам их услыхал, вышел... Здоровый такой дядила. Голова, как шар перекати-поля, круглая, обросшая. Из зарослей тех только глаза выглядывают.

— Ну, вот я вас и дождался, мужики!

— И зачем это мы тебе понадобились? — спросил Мудрич.

— Одна у меня надежда — это вы!

— Кто таков? — настал черед спрашивать Степану.

— Твой брат молочный! — Заросли в той части лица, где рот, шевельнулись.

— Тебе весело, а нам что прикажешь делать?!

— Заходите в помещение, побеседуем, коли есть вопросы...

Перекати-поле по-хозяйски шагнул в дверной проем. Мужики за ним.

В углу, свободном от зерна горела металлическая печка, типа русской буржуйки, только сделанная по-немецки, потому и действующая после стольких лет...

— Да у тебя тут Шанхай, — поеживаясь после промозглой сырости лощины, воскликнул Мудрич. — Чем это ты греешься?

— Кураем... Пока горит, тепло... А горит, как порох, быстро.

— Долго так тут не протянешь, — пробормотал Степан.

— С вашей помощью продержусь маленько...

— Ты так уверен?! — Степан почти уже знал, куда клонит Перекати-поле.

— За зерном прикатили? Я знал, кто-то непременно появится... Вот и дождался...

— Да кто ты такой? — занервничал вдруг Мудрич.

— В розыске я! Прячусь...

— Бандит, что ли? — осторожно вставил Степан.

— Не бандит, потому что никого не убивал, не грабил...

— Чего ж тогда прячешься? — продолжил Степан.

— От неправого суда!

— Чем же он тот суд неправый, по-твоему?

— А тем, что ни за что, ни про что срок мне выписал...

— Такого не бывает! — сказал Мудрич. — Наше правосудие — самое справедливое в мире!

— Что бы рассуждать на эту тему, землячок, самому надо все увидеть и пережить...

— Пусть Бог милует!

— Все мы по краю ходим...— Перекати-поле взял горсть пшеницы и бросил ее под ноги мужикам так, как то делают дети, колядуя!

— Чего ты от нас хочешь? — стал терять терпение и Степан.

— Помогите мне, и я про вас никому не скажу...

В тот вечер они все зерно выгребли, оставив только пару пудов на прокорм квартиранту...

Телеги, груженные мешками, едва из лощины выбрались. Ишаки, много более сильные, нежели кони, пристали, пока дотащили свои подводы до хутора.

Степан Мудрича настрого предупредил молчать, а сам на следующий вечер отвез в лощину всего, что требуется человеку в его полном одиночестве: самогона, сала, картошки, солений и варений, а так же табака, чаю, сахару, керосину, старую лампу, посуду кое-какую: казан, кружку, миску, вилку, ложку, ножик складной... Но больше всего набрал топлива для печки. Целую бричку овечьего кирпича, нарезанного летом на брошенной кошаре... Горит жарко и медленно, не хуже антрацита. А еще посоветовал сидельцу, класть в печку камень, чтобы подольше тепло сохранять. Камень — дикарь накаляется, пока кирпич горит. А потом долго остывает... Старый степняцкий способ и обогрева, и одновременного производства извести... Ибо перегоревший известняк превращается в белую, как снег, негашеную известь...

Оказалось, что Перекати-поле и сам знал обо всем этом. Он поразил Степана тем, что, умел печь зерновые лепешки на железе.

 

8.

Его засекли пограничники, бегавшие в деревню за самогоном. На обратном пути решили сократить путь — пошли по лощине и заметили дымок, подкрались поближе и обнаружили тот самый запасной выход. Один остался караулить, а другой — на заставу...

Следопыт помог вычислить по колесным и следам от подков Степана. В окрестностях только у него были кони, и только у него была большая бричка...

Когда ДОТ окружили и через рупор, который был слышен за версту, предложили сдаться, он ответил пулеметным огнем.

Где он взял столь громоздкое оружие, удивился не только Степан или Мудрич, изучившие, казалось, все закоулки подземного хода... Само помещение — четырехугольное с бетонными полом, потолком и стенами — не имело никаких тайников...

Нутро этого ДОТа секретов не имело. Но ведь было еще два, заброшенных, затопленных подпочвенными водами. Возможно, там он и раздобыл себе вооружение, которое так и не помогло ему вырваться на свободу.

Ан, нет! Как показало расследование, вовсе не там взял этот Перекати — поле пулемет и патроны. А вот где, военная прокуратура пыталась выяснить у Степана, которого буквально на следующий день после перестрелки увезли куда следует.

Степан, конечно, ни сном, ни духом ничего подобного не знал...

Не знал он и того, кому помогал все эти дни и ночи... И очень крепко удивился, когда ему назвали имя государственного преступника, а его самого обвинили в укрывательстве совершившего дерзкий побег из мест лишения свободы изменника Родины и фашистского пособника...

Следователь выражения не подбирал. Муссировал — и так, и этак — постоянно два вопроса.

— Как же ты, отец семейства, мог так унизить свое отцовское достоинство опуститься до того, чтобы помогать фашистскому старосте, и мужу бабы, с которой у тебя многолетняя, незаконная половая связь. Он тебя что шантажировал? Угрожал все рассказать твой жене?

Не молчи, дурак! Это признание может стать для тебя смягчающим обстоятельством. Напиши, как все было...

И Степан написал. Мол, так и так... прижал он меня, загнал в угол... А мне моя семья дорога. И к его бабе я бегал, потому что она бесплодная, а моя чуть, что так сразу. Вот я и стал избегать с нею ложиться. Одних парнишек у меня семеро да еще пятеро девок... Куда нам больше!

Писал Степан и тихонько радовался, что все так оборачивается... Если бы дознались, что он хлеб крал, впаяли бы на полную катушку. А так, гляди, удастся большого срока избежать...

Тот же следователь, который был обвинителем, шепнул Степану под большим секретом (как мужчина мужчине). Я не буду тебя гнобить, сам ходок по чужим бабам. Но ты не обижайся, если судья озвереет...

— С чего ему на меня-то звереть?!

— А с того, мил-друг, что молочный твой брат, не приходя в себя, скончался... Такой поворот для суда очень даже досадный и неприятный... Захочет сделать тебя крайним, сделает...

На суде от Степана почему-то председатель добивался одного: встречался государственный преступник со своей бывшей женой или нет?

Степан, конечно, ничего об этой стороне дела достоверно не знал. Но по подсказке все того ж следователя — ходока категорически отрицал такую вероятность и для пущей степени утверждал, что все ночи напролет проводил с Хорошихой.

На суде Хорошиха все это подтвердила (опять же по наущению), поскольку приглянулась следователю — да так, что тот вынужден был несколько раз побывать у нее по месту жительства.

 

8.

Семь лет, пока Степан мантулил в местах не столь отдаленных, большую его семью содержали, как могли, Плетикоса, Мудрич и Хорошиха. Помогал и Алтынтоп. Перед армией послали его учиться на тракториста. Он это сделал, но на службу не попал, потому что на самой главной комиссии признали его негодным из-за слабой физической конституции. Однако слабость эта нисколько не мешала ему пахать, дисковать и сеять... На каждый заработанный рубль он получал по килограмму пшеницы и фуража. Не знали, куда зерно это девать. Ведь Плетикосе кузнецу и Ракитичу тем же хлебом платили. Потому Алтынтоп отвозил свое доброе в Башкыргыз и на хутор.

Все это время Хорошиха занималась хозяйством Степана. И в Феодосию торговать ездила, а Ракитич ей помогал, несмотря на то, что лошадей-то сразу же Утильсырье назад отобрало. Зато Мудрич на место коней отвел на Степаново подворье своих ишаков. А себе оставил двух мулов, рожденных конторскими кобылами от его ишаков. Причем с помощью осеменения искусственным путем, которое в домашних условиях произвел Ракитич. Надо сказать, во всем и всюду успевал этот парень. Днем в кузнице молотобойцем, а на ночь в хутор велосипедом. Когда мотоцикл купили, стало ему еще быстрее мотаться между молотом и наковальней. Это Степан, вернувшись и распродав большую часть скота и птицы, купил племяшу в знак благодарности «Урал» с люлькой.

Был слух, что молодой кузнец, перебравшийся жить на хутор, часто ночует в хате за ставком... Но ни его, ни одинокую бабу никто за такие отношения не упрекал. Все понимали: ей всегда это было надо, а ему с его ненормальной силищей без разрядки тоже не сахар.

Слухи подтвердились самым неожиданным, хотя и объяснимым образом. Хорошиха понесла и родила младенца мужеского пола...

 

9.

Как-то в пересменку после дня в ночь, когда трактористу приходится пахать сутки, Алтынтоп задремал и снова увидел тот давний свой сон. На сверкающем, словно блюдо, солончаке — длинный канат петлей в конце завязанный. Ну вот я тебя сейчас и потяну, решил Алтынтоп, — трактором зацеплю и дерну... И открою эту дверь... Спящий он потянул на себя рычаги-фрикционы. Трактор заглох. Алтынтоп проснулся и увидел, что замер его НАТИ на самом краю кручи, обрывающейся в море...

Потрясенный страхом, дальше он сделал такое, что могло еще раз ему жизни стоить. Плохо соображая, почему трактор остановился вдруг, как будто ему было бы лучше, если бы тот продолжал двигаться, Алтынтоп открыл крышку бака. И, чтобы убедиться, что там пусто, чиркнул спичкой... Пары солярки воспламенились — Алтынтопу опалило лицо и сожгло волосы до половины головы. Если бы это был бензин, — сделала вывод комиссии из МТС, бак бы взорвался, а тракторист сгорел, как спичка...

Отлежав в райбольнице две недели, Алтынтоп все равно вернулся на тракторную свою работу. Ночной тот огонь изменил ему не только лицо — оно из белого стало навсегда смуглым — но и душу. Она стала бояться снов. И особенно этого — про дверь, ведущую в небо.

Сменщиком Алтынтопа был старший сын Степана Тудор. Он тоже кончил курсы при МТС. Но в отличие от двоюродного своего брата был призван, служил в танковых войсках. После чехословацких событий, где ему пришлось побывать, его и некоторых других рядовых участников Праги за особые заслуги (такими словами он выражался) отпустили домой досрочно.

Как раз Тудору и выпало найти эту самую дверь в рай.

 

10.

Слух о том, что хозяева собираются возвращать себе дома, из которых их выселили в 44 году, пошел от Каранги, поскольку тот был женат одной из них. Она то и предупредила мужа, а он рассказал отцу. На что Мудрич реагировал, в отличие от жены, на удивление той весьма спокойно. Лишь пробормотал непонятное: «Как сказал, Перекати-поле, так и получается!» Праня же, всплеснув руками, запричитала. Потому что, кроме этого жилища, у них никакого больше не было.

«Перестань! — пытался успокоить ее Мудрич, — Хату нам дало государство. Пускай только попробуют фронтовика выселить. Пусть только попробуют!»

Плетикоса, услышал такую новость, задумался о Степане, поскольку хуторской домик старшего брата был из того же разряда.

Целый день молчал, пока Степан не приехал и не сказал: «Потребуют, отдам!»

«И правильно! Нам чужого не надо!» — тут же согласился Плетикоса.

«И что ж они, убивать нас будут! — изумилась Хорошиха, и рассмеялась — легко и беззаботно. — Хотела бы я посмотреть это кино!»

 

11.

А кино было такое. Они приехали на открытой машине. Человек десять. Миновав большую деревню Башкыргыз, остановись в Мангуте. Молодые — нервные, говорливые и пожилые — надменно молчащие. Зашли в кузницу, где Плетикоса и Ракитич ремонтировали под озимые сеялку... Заговорили с ними на своем языке и Плетикоса ответил. Они как-то сразу же стушевались... поменяли интонацию. Стали спрашивать не о том, о чем хотели сперва. А старики, глядя на огромного в буграх мускулов Ракитича, цокали я зыком; так делали на карасубазарском невольничьем рынке покупатели пятьсот лет назад.

Когда уходили, Ракитич негромко сказал «Земляки, в Мавлюше по ту сторону ставка живет женщина с ребенком от меня. А по эту сторону — мой дядя родной...» незваные гости ничего не ответили. Но, не смотря на то, что слова эти им совсем не понравились, названные адреса они миновали. Поехали прямо к Мудричу. Первой машину увидала, копавшая в огороде картошку, Праня...

И пока они подъезжали, огибая ставок, дружные в красных рубашках навыпуск. Мудрич, не спеша, подготовился. Встречал их на калитке подворья перепоясанный гранатами, со шмайсером наперевес.

Машина остановилась, как вкопанная. И даже заглохла. Все спрыгнули на спорыш, остро по-сентябрьски пахнущий. Но к Мудричу направился только один. Усатый и лысый, похожий на поэта Шевченко.

Он сказал:

— Земляк! Здесь жили наши деды, родились наши отцы... Мы вернулись и хотим жить в этих домах...

Мудрич молчал, потому что сказать ему было нечего.

— Завтра мы привезем наших женщин стариков и детей... Ты ведь не станешь стрелять в беззащитное население?!

Мудрич дал очередь поверху. Все попадали. И тогда он бросил гранату в кузов грузовика...

Все отделались испугом да царапинами, а Мудрич истек кровью, потому что осколок перебил ему шейную артерию.

Откуда у него взялось это оружие, не знала даже Праня.

А вот Хорошиха рассказала. Но только: Ракитичу и Степану.

 

Сидел в своем убежище Хорошев только днем. Ночами он ходил к жене или бродил по степи, пока не нашел, чего искал. Будучи старостой, он самолично завозил в этот бункер и продукты, и боезапас. То ли немцы надеялись удержаться, то ли просто прятали излишки, предчувствуя скорое отступление...

Когда же Хорошев отыскал этот запасник, на дело он пригласил только Мудрича. Тот не посоветовал Степана посвящать, объяснив это тем, что если все это откроется, пострадают в первую очередь и его невинные дети.

Помимо тушенки, сгущенного молока, шоколада и галет Мудрич вывез оттуда ящик гранат патроны и шмайсер. Хорошев еще сказал: «Бери, скоро пригодятся, ибо они это дело так не оставят. Я с ними сидел. Очень они мечтают назад вернуться и дома свои отобрать!»

 

12.

На торчащий из-под земли канат наткнулся возвращавшийся с поля Тудор. Подергал он его, подергал. Парень не слабый слегка даже вытащил. Наслышанный о тайных немецких хранилищах, решил о своей находке рассказать Ракитичу. Уж с его то силищей они этот канат выдернут, откроют склад, вволю наберут немецких консервов...

Выслушав двоюродного брата, Ракитич без лишних слов согласился, потому что давно зрело в нем желание найти гранаты — такие, как были у Мудрича, чтобы поглушить рыбу в заливе.

Отправились они туда под вечер, пока блуждали, Тудор долго не мог вспомнить место, солнце пошло на закат, нарисовалась луна, и звезды стали проклевываться.

«Оно и лучше, меньше кто видеть будет!» — успокаивал более себя, нежели Ракитича, Тудор.

В конце концов, нашли, что искали. Ракитич стал ходить, вокруг да около. Думать о чем-то. Несколько раз брался за канат, то одной, то другой рукой. Потом придумал, как ему поступить. Надел он петлю на руки сцепил их по-наполеоновски на груди и пошел, пятясь, упираясь пятками в твердый солончак.

Толстая веревочная коса все более выпрастывалась из-под слоя глины и дерна, словно струна натягиваясь. Тудор, как мог, помогал родичу, прилагая и свои, в общем-то, немалые усилия.

В последний момент послышался треск и оба одновременно подумали, что канат от долгого лежания в грунте подгнил и лопнул. Подумали с досадой и упали навзничь... И ослепли на миг, чтобы тут же прозреть и увидеть заходящее солнце, которое... стало мрачно, как власяница, и луну, которая сделалась, как кровь; и звезды небесные, которые пали на землю, подобные незрелым плодам, что роняет смоковница, потрясаемая сильным ветром.

И увидели они Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей.

И увидели они мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом...

А потом увидели они, как скрылось небо, свившись, как свиток...

И еще увидели они новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря тоже не стало.

Золотой богомолПоследнее словоПапочкаСны БахчипарижаДве минутыНи голод, ни холод. Невесть. ТитовнаСамая первая
Франк-Иосиф Лола (Бои без правил)Прости, Петрарка!Кибела и Лев — Люди твоя — История моей Розы

Повести и романы — Рассказы — МиниатюрыСтатьи, очерки ЧеловейникДраматургия

Об авторе. Содержание раздела. Новые стихи

Предлагаем пектин купить по ссылке http://tortsnab-msk.ru/pektin/ . http://compas-nn.ru/ срочный ремонт ноутбуков на дому.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com