АФОРИСТ
Роман
Правда жизни, правда жизни, — твердят иные писаки. Меня же интересует неправда этой жизни и только. Автор.
«Дама червей» за всю жизнь ни разу не вышла замуж. Но, как все здоровые женщины, рожала. Можно было бы подумать, что к ней захаживал какой-нибудь инкогнито. А может, и не один. Однако ни разу за все годы ничего подобного замечено не было. Просто она полюбила невидимку и прожила с ним всю свою родимую жизнь. Автор.
Роман об этой даме я сочинял два месяца. Он стал бестселлером.
Теперь вот — «Афорист». Пишу его в течение двух жизней, а конца не видно.
И всё-таки эта работа много лучше, нежели редактирование. Чужие тексты править — словно гнутые гвозди ровнять. Как ни осторожничай, а пальцам больно. Автор.
Ассоциативный ряд:
Править бал. Править народом. Правёж.
У лика — улика. На лица молиться.
Жизнь быстра, как пуля. Не жаль, что прошла мимо.
Цикадия — то самое место, где некогда жили три ведьмы, три прорицательницы-мойры, бравшие за свои пророчества человечиной.
Анчоус — так называется деревня, куда ведут все дороги Цикадии. А почему бы и нет? Есть ведь посёлок Судак, порт Осетровый или городишко Кальмар!
В Анчоусе мы и собрались в конце тысячелетия. Во дворике над морем развели огонь и варим уху. Из кефали, чудом попавшейся на крючок спиннинга. Из молодой картошки, которую даже ошкурить не пришлось, и других овощей — тугих, жестких и сочных. Эти оранжевые, полные юных фасолин стручки, головки ещё не успевшего набрать горечи чеснока, вышибающего слезу суходольного лука, крошечные фаллической формы патиссоны и прочая всячина, без которой уха не уха, а рыба никогда не отдаст бульону того самого аромата, от которого слегка покруживается голова.
В скалах побережья кишмя кишат ящерицы. Особенно красивы золотистые и, пожалуй, фиолетовые. Попадаются зеленые (малахитовые), серебристо-серые и даже розовые. Последних почему-то называют лесбиянками.
Вдоль моря ходят индюки, важные и устрашающе похожие на орлов-стервятников.
Женщины — с большими бёдрами, длинноногие — стояли и сидели, лежали, выпятив солнцу кто грудь, кто пах. Промеж них сновали нагие, как херувимчики, ребятишки. Тут же сверкали ягодицами голые мужики. Смотреть на последних было неловко; но как было не стыдно им самим?! Особенно тем из них, кому нечем было гордиться: так, что-то мелкое в сморщенном мешочке. Быть может, не стеснялись они своего убожества только потому, что такими же ценностями обладало большинство из них?
— А чего комплексовать? Геракл, какой гигант, а предмет преткновения у него был весьма скромных размеров.
— Так лишь кажется. Среди груды титанических мышц, какой угодно большой смотрится скромнягой.
Шли берегом: то обжигая стопы раскалённым песком, то охлаждая их в малосолёной воде залива. Казалось, не прибой шипит, а обожжённые ноги.
Боги, если они не настоящие, исчезнут. А звезды, которым дали их имена, останутся. Автор.
Ночью на пляже:
— А теперь держи меня крепко, я полетела.
Свадебное платье лежало белой невесомой грудой, словно сброшенные крылья.
— Мы вернулись домой, приятель! — Муст широким жестом осенил улицу, посреди которой горел большой костёр.
— Поздравляю! — ответил Пиза. — А что это за огонь?
— Празднуем. В этом пламени мы сжигаем все наши чемоданы.
— Зачем же добро губить?
— Обычай. Чтобы избавить себя от искушения куда-нибудь уехать отсюда.
— Сжигаете мосты?
— Чемоданы. Привыкайте. Мы народ особый, в нас всё незаемное. Всё по-своему. Не мосты, а чемоданы. А вообще, заходи. Кумыс есть. Буза.
Приглашая, Муст был искренен. Но Пиза всё равно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Спасибо. И я не с пустыми руками. У меня водочка.
— Нет! Нет! — замахал руками Муст. — Мы водку не пьём.
Пиза откупорил бутылку, подал Мусту.
Тот сразу же сделал несколько глотков из горла, словно и не было перед этим ни жестов, ни слов.
Бутылка вернулась. Пиза тоже выпил. Снова протянул Мусту. Но тот отстранился.
— Брезгуешь?
Муст не обиделся. Он был добродушен как никогда.
— Пей, не бойся! Водка мощный дезинфектор. К тому же зараза с пьяницей не целуется.
— Я не пьяница! — серьезно сказал Муст. — А не пью после тебя, потому что ты иноверец. Религия не разрешает.
— Да! Хлебнём мы с тобой когда-нибудь, — констатировал Пиза.
— Ладно! Чего откладывать, — переменил тон Муст. — Давай, — отхлебнул жадно, — пока никто не видит, возьму грех на душу.
.................................................................
— Терпеть не мог расплавленного асфальта: липнет, воняет, — первое, что сказал Максимильянц, войдя в опорный пункт милиции.
— Ещё один философ, — констатировал изнывающий от жары дежурный.
— А теперь я готов целовать этот асфальт, — продолжал Максимильянц.
— Откуда ты взялся такой? — спросил дежурный.
Максимильянц ткнул пальцем в небо:
— Откуда не возвращаются.
Выбранные места из магнитофонного протокола по «Делу о похищении трёх бичей с целью их эксплуатации на Цикадийской яйле в качестве чабанов с такого-то числа апреля по такое-то число августа такого-то года». Записи эти были переданы автору его двоюродным братом, ведшим расследование этого преступления.
— Были до нас там ещё трое, — рассказывал Максимильянц.
— А поточнее не вспомнишь?
— Я помню, да и то смутно, только два имени: Шост и Шекс. Кажется, так их называли.
— Аборигены?
— Один точно — нет. А другой? Затрудняюсь сказать.
— А третий?
— К нашему появлению… они уже были не люди.
— Как понимать это «не люди»?
— Ну, потерянные они были к тому моменту. Один из них кое-как разговаривал. А те двое — только мычали.
— Как ваш сторож?
— Ым от рождения.
— С чего ты взял, что от рождения?
— Он травку не жрал. Он вообще не жалился никогда. Это я со слов Луи, его сестры. Он просто дебил.
— А что было потом?
— Они ушли.
— Куда?
— Вниз, куда ещё. Мы ведь их сменили.
— Ты уверен? Ты сам видел, что они спустились?
— Однажды мы пришли к хибаре, а их уже нет.
— Мог ли Ым убить их?
— Что? — испугался Максимильянц. — Нет! Только не это. Он мог побить. Но чтобы до смерти, нет! При всём при том Ым добрый малый. Птичек любит. Главное ему не перечить.
— Вооружён?
— Калашником.
— Как ты думаешь, зачем ему оружие?
— Охранять поголовье.
— От волков?
— Там нет волков. Очень высоко. Они туда не могут влезть.
— А как вы влезли туда?
— Не знаю. Я обошёл всю яйлу по периметру. Троп никаких.
— Я спрашиваю: как вас туда доставили?
— Не помню! — виновато улыбнулся Максимильянц. — Мы перед тем выпили с хозяином. А когда проснулись, были уже там. Как в сказке, ей-богу!
— А ты не задумывался, что, прежде всего, Ым охранял вас.
— Приходило. Когда мы рыпнулись. Он пугал нас Калашником. Даже стрелял. Но я его не боялся.
— А почему ж тогда ты бежал оттуда?
— Надоело. Свободу люблю.
— Твои предшественники тоже любили. Но на них, можно подумать, так повлиял горный воздух, что они говорить разучились. Они, полагаю, тоже были когда-то людьми. Их использовали до конца, а потом убрали?!
— Как так убрали?
— А вот это мы с твоей помощью и выясним. Согласен?
— Надо корешей вызволять. Уж очень они там забурились.
— Хозяин часто бывает наверху?
— Бывает. Не часто. Обычно под вечер. А как появляется ни разу, убей меня гром, не знаю. Приходим, а он сидит возле хибары. Чай пьёт…
…китайцу и узкоплёночному ничего. А у меня как бы крыша поехала. Ещё бы. Ведь каждый день у нас было чем «ужалиться». Ну и началось. Картины стали видеться. Немые. На небо гляну, а там — кино. Никто не видит, а я наблюдаю. И они всё время меняются. То быстро, то не очень — как в клипе. А если какую мне захочется как следует рассмотреть, то она возвращается или даже останавливается, как на видаке.
А потом появился голос. Он-то и стал со мной разговаривать.
«Ты кто?» — спрашивал я у него. И он всячески увиливал, не отвечал прямо. Только однажды, чтобы отвязаться, ответил уклончиво: «Я — это ты». А мне более всего увидеть его хотелось. Но так ни разу и не удалось. Слышу его, прямо-таки рядом со мной разговаривает. Даже иной раз как бы за спиной моей стоит. Но так и не удалось на него — на этого диктора — посмотреть.
— Это с тобой происходило после того, как покуришь или уколешься?
— Сейчас, когда у меня нет вещества, всё равно и вижу, и слышу. Диктор как бы из нутра моего вещает. Особенно когда гляжу на белую стенку. Он изо рта моего слышится. Могу продемонстрировать. Вот вы, записывая мой голос, легко можете зафиксировать диктора. Голоса у нас разные. Так что вы легко можете отличить, чтобы сравнить. Речь у него такая, на какой я никогда не могу сказать. Он выражается так, как никто теперь не умеет.
… как только подумаю, так сразу. Эти картины. Раз увидел — надолго запомнил. Они прямо висят перед глазами. И стоит мне только мыслью шевельнуть в их сторону, как начинается кино. С какого места начнём? С какой то есть картины?
— Давай-ка, с самого начала.
— Тогда слушайте, как всё и что было…
Серый невыразительный голос наркомана исчез. И зазвучал глубокий, слегка отрешённый баритон:
«Я оборотился, чтобы увидеть, чей это голос со мной говорит. И, оборотившись, увидел Того, Кто выглядел подобно Сыну Человеческому. Он был в длинных одеждах царей, и грудь Его опоясывала золотая перевязь. Глава Его и волосы сверкали, как снег, а глаза были, словно пламень. И ноги Его светились, как бронза, раскалённая в плавильной печи. И голос Его, как шум падающих с большой высоты вод многих. В деснице Своей Он держал семь звёзд, а в — устах — обоюдоострый меч. И лицом Он был подобен солнцу, сияющему в полдень.
И сказал Он мне: не бойся. Я есмь первый и последний. Я — Тот, Кто вечно живёт. Я был мёртв, а теперь живой во веки веков, аминь. И имею ключи от царства мёртвых.
Открываю тебе тайну: семь звёзд — это Ангелы семи церквей. А семь золотых светильников — это семь церквей...»
Правда жизни, правда жизни, — твердят иные писаки. Меня же интересует неправда этой жизни и только. Автор.
................................................................
Весь роман — в zip-файле, Word, 263 Кб. 28.05.07. | Загрузить! | Всего загрузок:
|
«Йота», повесть — «Афорист», роман — «Каузальгия», роман
— «Уйма»
От автора. Аннотации — Статьи и очерки — Художественная проза
Стихи —
Афоризмы —
Проза —
Шутки, пародии, экспромты —
Интервью В.Митрохина
