1 2 3 * * * Когда так много вязкой тишины, чтобы уплыть в другую половину. Когда снега под снегом не видны, морозом приколоченные к глине, а до капели, черт возьми, дожить так хочется, вцепившись в край зубами, пока последний лист еще дрожит, держась сухими слабыми руками за нить кленовую. Когда саднит молчанием надорванное горло, и одиночество беспамятству сродни, и все твои приметы утро стерло с ладони января, и не прочесть на память ни строки. Когда намека не вымолить на радостную весть и эта боль (дремавшая до срока), коснувшись, не оставила следа твоей улыбки детской, а минуты остры, как бритвы. Наконец, когда день перемешан пополам с мазутом, а время, как ослепшая пчела, в висок незряче бьется, чтоб начаться, но нечем: даль вечерне отцвела и вроде бы пора уже прощаться... Мне ангел вдруг слетает на плечо и тихо шепчет: «Поживем еще». Ноябрь 2004 Телефонный звонок Февраль так незнакомо тих. Звонок — и к телефонной вьюге чешуйкой легкого испуга отслаиваюсь с губ чужих. Плыву потерянно, как часть движения, забыв начало себя, которой было мало, чтоб белый немот раскачать. Довызубрив последний жест, вся умещаюсь на ладони, но твой далекий голос гонит сомнения — я снова есть! * * * Когда, укрывшись теплым пледом, декабрь допьет осенний йод, твой силуэт невнятный, следом, на тихих лапах снег внесет. И будут сумерки качаться, подрагивая на полу. Спать раньше лягут домочадцы, сгустится тишина в углу. Никто, наверно, не услышит, как дышит в воздухе легко летящий снег. Как воздух дышит, размешивая молоко земли в ее глубоком блюдце, и зиму переходит вброд. Все будут спать и не проснутся, когда чуть слышно дверь вздохнет — и в комнату вплеснет снаружи, непрочный сумрак теребя, сухой глоток декабрьской стужи, а с ним — тебя. * * * Сломался день. Он был такой большой, родной и теплый. А сейчас не дышит. В тот самый миг мы разошлись с душой — теперь она меня почти не слышит. С утра улыбкой гримирую рот. Утюжу воздух вышколенным телом. А что потом? Потом зима придет и забросает город плотным мелом. Сравняются дома с моим плечом. Опустит парк натруженные руки. А что душа? Она молчит о том и привыкает, кажется, к разлуке. Там, в комнате, где выключили свет, мы можем с ней не видеться годами, пока какой-нибудь простой предмет не взглянет на меня ее глазами — и вспомнится тот день, такой большой, что всей земли ему казалось мало: он высился над каждою душой, совсем как Бог... И вдруг тебя не стало. * * * Неодинаков свет на швах листвы, на талых лицах ранних человеков. Едва светает. Бабочка молвы макнула крылья в пасмурную реку шушуканий голодных за спиной. Как тонок мост — пройти и не сорваться! Я отпускаю взгляд — а надо мной занозы бабьей зависти роятся. Звук чешется желанием — кричать! Бежать! Куда?! — там тот же утлый вторник... ...ладони мамины... улыбка... чай... — и теплый свет во мне пускает корни. Город-сад Через четыре года Здесь будет город-сад. В. Маяковский Городок мой так узок и мал: от удушья его нет спасенья; в нем шатается дождь по домам, разливая компот осенний в пересохшие жерла-рты; голосят по ночам коты, проклиная людскую черствость; в этом городе столько мертвых, что и в окнах растут кресты. Понедельник помножен здесь на желанье не вспомнить, кто ты, пёстрых шлюх равнодушная спесь заполняет легко пустоты и уже не коробит основ; здесь проявленный кальций снов оседает на вещи каждой, и по венам многоэтажек не вода шебуршит, а кровь. В этом городе даже трава принимает иной оттенок, и протяжная нить родства в четырех провисает стенах, а за ними — ни сын, ни брат; каждый третий тут виноват в том, что беден и мало пожил; распускается СПИД под кожей... — скоро будет здесь город–сад. 13-14. 10. 2005. Спи, мой ангел 1. Осыпается хрупкий свет. Заоконный тускнеет блик. Мир, мой ангел, сшит из примет, задержавшихся лишь на миг в нашей памяти. Прочий хлам как бы ни был хорош собой просто делит день пополам — и в другой половине боль расставания. Каждый звук множит эхо в пустом дому. Знаешь, жизнь — это ровный стук где-то слева. По одному улетают друзья... враги... Облаков бесполезный мел налипает на сапоги тех, кто в общем-то не умел верить в чудо — и вот сейчас смотрит сверху на грешных нас. 2. Спи, мой ангел, а я еще посижу здесь с тобой чуть-чуть. Хмуря брови, через плечо ночь пытается заглянуть, проступает смолой в углах, обнимает лицо... предмет... обернувшись, молчит, в дверях — и уже не вспомнить примет улетевших вчера. «Увы», — головой качает трава, — только память нежней травы, но, быть может, тем и права, что ни жестом, ни взглядом, ни стоном не потревожить. Не заслонить печалью огни, распустившиеся в окне. Ждать недолго теперь до утра. Спи, мой ангел. А мне пора. 26-27.02.2005. * * * Комнатный рай. Тишина. Голубые обои. Изредка уличный гомон — нездешнее диво — сквозь пуповину окна, как сквозь сумерки Трои, входит без скрипа и грома — легко и красиво. Краткая радость — отстать от пожизненной скачки и прокутить целый час, наслаждаясь невинно обществом Вагнера, Рильке, любимой собачки, преданно любящей вас и притом — беспричинно. 1 2 3 | 
