* * * Обрастаю снегами привычек — второю кожей. Открывай меня пятерней отмычек — на что похожа пустота внутри? Посмотри. Склянки... безделки... напополамы... другая взвесь взросления. Боже мой, сколько хлама столпилось здесь! Веничком вжик-вжик. Напрямик — к сердцу, где вдруг ты слышишь: тук-тук... едва. Это во мне мотылек света дышит — любим-трава... Тихо так. Ты — верь! Видишь? Дверь. Не бойся. Входи. Тебя здесь ждали так много зим, что холод пробрался и в эти дали, неотделим уже от плоти. На взлете коснись замерзшей воды рукою — взорви весь лед! Оленье стадо идет к водопою — лети вперед. Глотни и слушай, так души взрослеют... 02.02.2006 Весеннее Слегка истончается снег по краям, почти незаметно, так робко-несмело: след еще крошится солью и мелом, стянута крепким узлом полынья, но все достовернее день ото дня солнечный бок шебутного Китая — скоро и я — будем верить — оттаю в хлипком желтке ледяного жилья. * * * ...и на ладонь — горошиной — весна, наивная в своей бескровной ласке. Однажды утром выспавшись из сказки, страна который год заражена Чечней. Больна неизлечимо надеждою дожить до лучших дней. Но мы все медленней. А время все быстрей — и вот не совпадаем ощутимо краями... сердцевиною... Прощай! Оторванные от ветвей поспешно мы догораем в октябре кромешном, вдруг понимая, что под кожей май. * * * С.О. Просыпался с небесных полок мел — и мир покинул тесные границы, в которых оглядеться не успел как следует. Тетрадная страница белее свежевыстиранных снов, развешанных на неподвижных кленах. Больной четверг в числе других обнов я утром нахожу среди флаконов стеклянных и дыханием строки пытаюсь отогреть. Какая малость нас разделяет! Кожею в стихи врастаю... только что-то Там сломалось — и немота молчит из всех углов, и звук споткнулся — слаб — на первой фразе. Не досчитавшись самых важных слов, мир замер в ледяном гомеостазе. ...Так тихо. Даже шорохи тихи. Вокруг снега. И я, в зиме по пояс, пишу тебе февральские стихи и рву (в который раз!) билет на поезд. 5.02.2005. Чтобы дотянуться до небес... Б.Рыжему Облака попАдали на лес, парашют луны повис на ветках — чтобы дотянуться до небес, нужно просто встать на табуретку. Душным маем, словно сургучом, запечатан вдох. Но сколько света зацепилось за твое плечо, за хромую ножку табурета и за стол, где ты сейчас стоишь и полмира держишь на ладонях!.. Звезды на тебя с окрестных крыш пялятся, гривастые, как кони, и завидуют, не ведая о том, что, измерив взглядом дня хоромы, ты ослеп и непослушным ртом ловишь воздух. Только встала комом в горле жизнь. И (так уж повелось) завернувшись в память как в рубаху, ты шагаешь вниз. Один. Насквозь. Забывая о петле и страхе. Облака вповалку над тобой. Под тобой камыш весны вповалку — там по пояс в хляби голубой твой сынок играет с жизнью в салки. 24.25.02.2006 Ночь Стихают улицы. Мелеет двор. Дом приглушает запахи и звуки. Выходит ночь в ослепший коридор и в пустоту протягивает руки. Ей, бесприютной, также как и мне, сейчас не спится. И в глубокой тьме пытаясь дно нащупать осторожно, она едва касается лица — и вдруг я понимаю до конца, как одиноко ей и как тревожно. Обрушиваясь с верхних этажей, зима теряется в домашнем хламе, стеклянных звезд безвкусное драже бездомно лепится к оконной раме. Выклевывая мглы сухой инжир из всех щелей... чуланчиков... квартир... Ночь обнаруживает сходство с птицей, захоронившей в чернозем крыла полмира и ко мне на край стола присевшей — терпкой музыки напиться. 3.12.2004. Когда влюбляются замужние женщины В просторном сне, где только мы с тобой и воздух удивленно-голубой сгущается в неведомую птицу, наверх взбежать по двум ее крылам и там, за облаком добра и зла, в две маленькие точки превратиться, невидимые глазу и уму (вогнавшему себя в такую тьму примеркою холщовых постулатов)... А мы, присев на золотой волне, забудем ненадолго о войне бескровной между правым и крылатым. Сейчас есть только ты и этот сон. В нем пенный воздух в синее влюблен и нас двоих легко в себя вдыхает — и кружится от света голова, и музыка вливается в слова, которых надышаться не хватает... ...Над городом качается звезда, и утомленные борьбой стыда со здравомыслием мерцают люди. Привычно просыпаясь между них я помню только воздух на двоих, тот, за который даже здесь осудят. Белое-белое Белое-белое в варежках детского сна — Бог поутру надышал этот сон на стекло. время болело вчера, а сегодня страна, переродившись, упрямо встает на крыло. Тренье пера о неровную кромку небес, чуткое эхо нездешних глухих голосов... Падает пух — и глубокий бескровный порез в стылой земле заживает за пару часов. Детские люди, к пальто прицепив пару крыл, дебри зимы обживают без всяких помех, и от усилий их маленьких трепетных жил снежный и добрый растет за окном человек. * * * Качается... качается... качается от ветра одуванчик фонаря, и на губах все ярче ощущается прохладно-мятный привкус января. Доверчиво, как женщина влюбленная, вмерзает в лед огромная страна, и, тишиною белой удивленная, в кварталах разрастается луна. Прощаясь, день устало обнял деревце закутал в парусину облаков, и жизнь моя — стеклянною безделицей — качнулась в глубине его зрачков. Песенка о глупости Когда четыре причины возможных неприятностей устранены, всегда найдется пятая. Закон Мерфи 1. День прожили без запинки, по дорогам, по тропинкам проводили солнце в чащу, полночь встретили пропащу, в рыхлый мех небес завернули лес. 2. Понавесили засовы от худого взгляда злого, от Мамая, хитрых греков и от прочих человеков... лунное пятно вставили в окно. 3. За витую за цепочку женку спрятали да дочку, кошку, курочку и свинку, всю домашнюю скотинку... В складках тишины затаили сны. 4. В два ряда замки на двери — заховали от потери, от холеры и от чумки кошельки, кошелки, сумки... Звезды за бока сняли с потолка. 5. ...Обступила тьма избушку, мы цедили ночь из кружки, не боялись никого, даже черта самого. а тому и горя мало — в дымоход, как в одеяло, и у спящих дураков души цап! — и был таков. 2005-2006 1 2 3 | 
