ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михо МОСУЛИШВИЛИ


«Мистер Зимний Дебют 2006» в номинации «Проза»

НЕ ПРОПОЕТ ПЕТУХ

 1    2

Наблюдатели ООН заслонили упавшего от разъяренной толпы.

— Как фамилия того парня? У него, что, не было документов?! — кричал вице-полковник.

— Вот документ! — крикнула с лестницы Гюрза и раскрыла удостоверение. — Леван Шаликашвили!

— Но я не Шаликашвили! — дрожащим голосом возразил профессор, его все еще мутило. Он вынул из кармана паспорт и протянул женщине. — Вот!

— Симон Чаладзе! — прочитала она.

— Убедились?! — закричал Джерри Адамс. — Зря вы его бьете! Этот человек перезахоронил уже семнадцать погибших!

— Все враки! Он отец шайтан-гюрджи! — взвизгнула Гюрза. — Это он вскормил того щенка!

— Это он! Он! — неистовствовали остальные.

— Ох, твою мать! — взревел Акула, и выхватив нож, стал приближаться к Петрэ. Том Сиббер стал перед ним в боксерской стойке.

— Позовите главного! — надрывался вице-полковник.

— Прекратить! — гаркнул выскочивший на балкон Ибрагим Бек-Идрисов. Он стремительно сбежал по лестнице. — Спрячь нож, Акула!

Обладатель жуткого ожерелья беспрекословно подчинился команде, не сводя, однако, злобного взгляда с капитана в темной форме.

— Господин полковник, ваши люди чуть не убили этого мирного человека! — не смог скрыть возмущения военный наблюдатель ООН, моргая голубыми глазами за золотистой оправой.

Том Сиббер помог подняться профессору, смочил под краном носовой платок и, поднеся ему, шепнул: «Думайте о чем-нибудь хорошем, профессор! Не поддавайтесь страху!»

— Муэдзин, на тебя-то что нашло? — спросил полковник.

— Он копия того щенка, Ибрагим! Ты только посмотри!

— Он отец того, кто убил восемнадцать наших! — подтвердил золотозубый.

Блестящие тигровые глаза изучали профессора.

— Мы сверили документы, полковник! Фамилии не совпадают! — отметил Джерри Адамс.

— Покажите! — приказал Ибрагим. Он долго изучал документы. — Займитесь делом! — отрывисто бросил он подчиненным. — А вы, господа, пожалуйста наверх. — Оставшиеся внизу бойцы проводили их злобными, волчьими взглядами.

Лил беспросветный, непрекращающийся дождь.

Гюрза понесла к столу, за которым сидели полковник и его гости, тарелку с четырьмя рюмками и бутылкой коньяка. Она не могла переварить того, что не успела расправиться с вновь прибывшим до появления Ибрагима... Оставался единственный выход — как-нибудь подбить на это дело муэдзина. Его слово имело вес — он знал множество сур Корана и умел толковать законы шариата.

Полковник стал разливать по рюмкам коньяк, после чего и обратился к наблюдателям: — Слушаю вас, господа.

— Мы приехали с миротворческой миссией — перезахоронить погибшего! — пояснил вице-полковник. — Господин Симон Чаладзе уже возвратил отчаявшимся родителям тела семнадцати погибших солдат, и мне совершенно непонятна столь агрессивная реакция ваших людей, сэр!

— Приношу свои извинения, произошло недоразумение...

— Жертвой этого недоразумения едва не стал безвинный человек! — возмутился Джерри Адамс. — И какие у нас могут быть гарантии, что подобное не повторится!

После некоторой паузы, во время которой полковник, похоже, боролся с собой, последовал ровный ответ:

— Клянусь Аллахом, ничего подобного не случится... И могилу покажем...

— Честное слово офицера? — усомнившись, уточнил вице-полковник.

— Я поклялся Аллахом! И этого более чем достаточно! — резко ответил Ибрагим.

— Вы не так меня поняли, сэр...

— Давайте не будем об этом... — смягчался Бек-Идрисов и, взяв рюмку, предложил выпить за память о погибших.

Чокнулись и молча выпили, после чего Джерри Адамс встал и поблагодарил полковника.

Когда они спускались по лестнице, грянул гром, змеей сверкнула молния и дождь как будто усилился, все больше сгущая небесный полог над многострадальной землей.

Наблюдатели, полковник и профессор сели в «джип», а Гюрза, Акула и Убаид — в «виллис». Вскоре миновали деревню, кукурузное поле, и когда стали подниматься вверх по холму, «виллис» забуксовал. Сидящие в нем так увлеклись спором, что даже не заметили, как «джип», сойдя с дороги, ловко обошел их, но вскоре тоже застрял.

— Это все из-за дождя! — посетовал Том Сиббер.

— Оставайтесь в машине, господин вице-полковник, зачем вам мокнуть, я сам проведу его туда, — предложил Ибрагим.

— Только, пожалуйста, без рукоприкладства! — предупредил Джерри Адамс. — Стыдно, в конце концов.

— Не беспокойтесь! — заверил его полковник.

Петрэ вышел из машины и достал из прицепа лопату.

К Бек-Идрисову приблизились пассажиры «виллиса».

— И все-же я думаю, что это его отец, Ибрагим! — сказал муэдзин.

— Он! На все сто — он! — подтвердил Акула.

— Ты же поклялся, что зарежешь его на могиле шайтан-гюрджи! — не унималась Гюрза.

— Но фамилии-то разные!

— Не верь им, говорю тебе, это отец шайтан-гюрджи! — твердил Убаид.

— Ладно, спроси его сам! — устало бросил полковник.

— Гяур, ты ведь отец Шаликашвили? Потому и приехал сюда?!

— Только не вздумай врать, старый пес! — прорычал Акула.

— Я же сказал вам, это не мой сын, я Симон Чаладзе, вы же видели мой паспорт.

— Тогда зачем ты сюда приехал?

— Я должен перезахоронить тело

— Ладно, отвали! — приказал полковник Акуле.

Петрэ отошел в сторону.

— Наверняка это его отец! — твердил свое Убаид.

— Вас всех Гюрза накрутила, Убаид! — спокойно проговорил Бек-Идрисов.

— Расслабься, Ибрагим! — взвилась Гюрза. — И этих наблюдателей вместе с их «джипом» мы вмиг поднимем на воздух, есть еще проблемы?!

— Хорошо придумано! — обрадовался Акула.

— Довольно! — в голосе полковника раздалась угрожающие нотки. — Убаид, ты с Акулой останешься здесь, Гюрза пойдет со мной.

— Но полковник... — начал было бывший муэдзин.

— Хватить болтать! Пошли!

Они пешком одолели подъем.

Поднявшись, увидели свинью, роющуюся в земле. Бек-Идрисов выхватил пистолет и, пока одичавшее животное не успело убежать, всадил ему пулю в лоб.

— И как вы, христиане, можете есть это мясо?! — брезгливо поморщился Ибрагим и, не получив ответа, сказал: — Здесь копай!

— Где? — растерялся профессор.

— Здесь, где рылась эта людоедка!

— Благодарю! — сказал Петрэ и схватил за ногу бившуюся в предсмертных судорогах свинью, пытаясь оттащить ее в сторону.

В это время на холм взбежали наблюдатели ООН в сопровождении двух бойцов, остававшихся внизу. Увидев живого профессора, возившегося со свиньей, наблюдатели с облегчением перевели дух.

— Вы избежали еще одной неприятности, сэр! — сказал Том Сиббер.

— Господин вице-полковник, я ведь обещал, с ним ничего не случится! — в голосе Бек-Идрисова прозвучала обида.

— Наши извинения, сэр, но мы хотели бы присутствовать...

— Лучше подождите в машине, — посоветовала Гюрза, — что за кайф смотреть, как выкапывают мертвеца!

— Пожалуй, вы правы, миссис... — невыразительно произнес Джерри Адамс, — пошли, Том!

— Я останусь с профессором, сэр. Не следует оставлять его с этими дикарями!

— Это будет расценено, как недоверие с нашей стороны. Мы должны уйти!

— Я не пойду, сэр!

— Это приказ, капитан! — разозлился вице-полковник и, не оглядываясь, пошел вниз. После некоторого раздумья Том Сиббер последовал за ним.

— И вы тоже возвращайтесь! — приказал полковник Акуле и Убаиду. — И если даже все здесь взлетит к чертовой матери, не смейте сюда подниматься! И их не пускайте!

— Понятно! — сказал Акула и направился к «виллису».

— Да поможет тебе Аллах! — Убаид последовал за Акулой.

Петрэ дрожащими руками копал могилу. Ценой бесконечных унижений, избиений он достиг наконец того места, где, по рассказам боевых товарищей, погиб его сын. Вон и эти подтверждают, что он убил восемнадцать человек.

«Удостоверение действительно принадлежит моему Левану, но может же быть, что оно случайно оказалось у них? Ведь во время войны все случается. Хорошо еще, офицер разведки снабдил меня паспортом с чужой фамилией, а то мне не уйти бы от этих кровопийц. Полковник, правда, поклялся, что со мной ничего не случится, но кто знает, что у него на уме... Не подоспей я сегодня, эта мерзкая свинья осквернила бы его прах... Слава Тебе, Господи! Спасибо Тебе, что Ты вовремя привел меня сюда и спас моего Левана от свиньи-людоедки...»

Налегая на лопату, профессор истово молился про себя Богу. Он не чувствовал ни безжалостного дождя, ни взглядов Бек-Идрисова и Гюрзы, молча наблюдавших за его действиями.

Вот он остановился, потянул за полиэтилен, показавшийся из-под земли, в него было завернуто тело, — и осторожно подтащил его к краю могилы. Затем стал раскрывать, все еще на что-то надеясь... Его пробрала дрожь — тошнотворный, сладковатый запах разложения, гораздо более острый, чем тот, что шел от ожерелья Акулы, ударил в нос. Он бросил взгляд на лицо погибшего. «Горе мне, сынок!» — сердце его больно сжалось. Веки, уши, губы, ноздри, виски — тронуты плесенью. Кожа почерневшая. Военная форма вся в лохмотьях от изрешетивших ее пуль и осколков. Нога ниже колена оторвана снарядом... Кто знает, как ему было больно! Несчастный отец окаменел от горя, глядя на то, что осталось от его сына. Господи, помоги ему! Он едва сдерживал рыдания. «При нем должен быть серебряный крестик». Отец расстегнул засохший от крови ворот гимнастерки, пошарил по израненной груди. Есть! Он судорожно дернул за цепочку, на которой висел крестик и почему-то жетон с личным номером. Леван ни за что не повесил бы их на одну цепочку. Он без сил опустился на колени, жгучие слезы заливали ему лицо — хорошо, что идет дождь, может, они не заметят их... И вдруг дикий, нечеловеческий вой исторгся из его груди — вой отчаявшегося волка, загнанного стаей нашедшихся в лае гончих на край пропасти.

— Говорила же тебе — отец! — Гюрза обрадованно вскинула карабин.

— Расслабься, придет и твой Черед! — прорычал полковник. — Послушай, гяур! — обратился он к человеку на коленях. — Этого молокососа мы прозвали шайтан-гюрджи. Он закрепился здесь, а мы атаковали снизу. Храбро сражался, убил восемнадцать моих бойцов. Потом стрельба прекратилась и раздалась песня — странная какая-то, раздирающая душу — помню, отец мой так же пел, когда нас депортировали из черкесских гор в пустыню... Мы поняли, у него кончились патроны. Пятеро наших с автоматами окружили его и, когда подошли совсем близко, он выдернул чеку из «лимонки», подорвал себя и тех пятерых... Я подбежал и увидел, что ему оторвало ногу ниже колена, из раны хлестала кровь... Я кричал не своим голосом — сколько моих людей ты убил! Я обезумел... Вот этот рог, я наполнил его кровью и выпил ее прямо у него на глазах... Он брезгливо поморщился и, не сводя с меня глаз, с трудом выдавил: «И ты бы сражался как я, нехристь!» И умер... С тех пор, как увижу его во сне, он повторяет эти слова...

Наступила жуткая тишина, нарушаемая равномерным шумом дождя.

Где-то неподалеку ударила молния, и грянул гром.

— Это отец! — повторила Гюрза. — Ты ведь зарежешь его прямо здесь?! Не забывай, ты дал клятву!

— Заткнись! — приструнил Бек-Идрисов снайпершу. — Послушай, гяур! Эта жизнь преподносит нам порой удивительные совпадения — приблизительно в его возрасте я воевал в Афганистане. Однажды и меня окружил враг, и я, как шайтан-гюрджи, выхватил «лимонку», когда мне со всех сторон кричали «Сдавайся!» Но я не осмелился дернуть за кольцо... Попал в плен к русским... И теперь я зверь, выращенный в их вольерах!

Полковник тяжело опустился на холм выкопанной Петрэ земли. Бросив взгляд на оторопевшую Гюрзу, вынул из нагрудного кармана письма:

— Пришло время прочитать тебе письма моей жены, Гюрза.

Потрясенная Гюрза машинально взяла у него стопку писем и бегло просмотрела...

— Значит, Акула предал меня? — задрожала в бешенстве Гюрза... Вдруг вскинув карабин, навела дуло на полковника и спустила курок... Раздался лишь сухой треск.

— Я лишил тебя яда, никого уже не отравишь, — Бек-Идрисов не сводил с нее безучастного взгляда.

Снайперша бросилась в ноги бывшему сожителю и, рыдая, принялась целовать его грязные ботинки, моля о пощаде.

— Я бы убил тебя, да ладно, иди и благодари шайтан-гюрджи!

Все еще не веря в счастливый конец, она некоторое время ползала в грязи, а потом, подняв голову, вскочила и на полусогнутых ногах побежала прочь, как если бы ожидала пулю в затылок.

— А это тебе на память, гяур! Отныне Ибрагим Бек-Идрисов никогда больше не выпьет ничьей крови! — полковник протянул ужасный сосуд сидевшему там же Петрэ и подставил лицо дождю. После продолжительного молчания он сказал: — В последний раз тебя спрашиваю, это твой сын?

И снова тишина.

Раздавленный горем отец тупо смотрел на маленький рог: «Из этого рога он пил кровь моего Левана! Сказать или нет? Скажу и пусть кончится эта постылая жизнь. Пусть он прирежет меня здесь же, над телом моего Левана...» Но что-то удерживало его от признания. Наверное, желание спасти свою проклятую шкуру оказалось сильнее его самого...

— Нет, не мой! — профессор мог поклясться, что эти слова произнес не он.

— Почему же так горько плакал?

— От жалости...

— Хоть ты его и вскормил, тебе недостает его мужества! — в голосе полковника звучало сожаление. — Жетон снял?

— Не было жетона.

— Дай его сюда! Я повесил ему на цепочку, когда хоронил! — полковник взял протянутый жетон и стал разглядывать его. — Да спасет его душу Аллах! Храбрый был воин, умер с песней!.. И я так должен был умереть в Афганистане!.. Теперь-то я понял! Он оказался сильнее меня!.. Даже тебя он заставил отказаться от собственной плоти и крови!..

Петрэ Шаликашвили смотрел на Бек-Идрисова и не мог справиться даже с собственным голосом, не в силах выдавить ни единого звука.

Стояла невыносимая, зловещая тишина. Тишина оглушающая, жуткая, яростная, от которой у убитого горем отца, казалось, вот-вот лопнут перепонки.

Бек-Идрисов встал и, не глядя на Петрэ, сказал:

— Леван Шаликашвили достоин не такой могилы! Забирай его! И помни, твою голову я тоже дарю Левану!

Профессор сунул в карман маленький рог, накрыл целлофаном тело сына, бережно взял его на руки и пошел вниз по грязной дороге. Полковник следовал за ним. Когда они подошли к машинам, навстречу им выскочили Акула и Убаид.

— Я думал, назад ты вернешься с Гюрзой? — муэдзин не скрывал своего изумления.

— Выбрось эти соски, сынок, воняют они! — обратился Ибрагим к Акуле, который ощетинился было от неожиданности, но, наткнувшись на тяжелый взгляд полковника, сломался, сорвал жуткое ожерелье с шей и в сердцах отшвырнул в сторону.

— Где Гюрза? — спросил Убаид.

— Отпустил на все четыре стороны! — отрезал Ибрагим, не обращая больше внимания на обалдевшего муэдзина.

Петрэ опустил тело сына в прицеп. Несчастный человек, он действовал механически, неосознанно.

— Нашли, сэр? — приблизился к нему Том Сиббер.

Пряча слезы, профессор молча кивнул головой.

Джерри Адамс пожал руку Бек-Идртсову и поблагодарил его.

Именно тогда со стороны деревни донесся петушиный крик — отчетливый и звонкий.

— Слышали?! — идиотское выражение на лице Акулы сменилось обычным. — Джибраилу не померещилось, в деревне петух.

— Какой еще петух! — обозлился муэдзин и грозно начал: «Пророк! Поощряй верующих к битве: если будет вас двадцать человек стойких, они победят двести; если будет вас сто, они победят тысячу неверных, потому что эти — народ непонимающий». Сура восьмая, айя шестьдесят шестая.

— «Клянусь ночью, когда она темнеет, клянусь днем, когда он светлеет...» Сура девяносто вторая, айя первая. С этими призывами ко мне больше не обращайся, Убаид! Я только и делаю, что воюю! — как тигр прорычал Ибрагим. Муэдзин проглотил язык, попритих, смутился. Полковник проводил взгдядом «джип» и, когда машина с прицепом скрылась из виду, достал из кармана жетон Левана Шаликашвили, протер пальцем, снял с шеи цепочку со своим жетоном, повесил жетон Левана рядом со своим и снова надел цепочку.

 

* * *

Ооновский «джип» пробирался по утопающей в грязи развороченной снарядами дороге.

На заднем сиденье сидел профессор Петрэ Шаликашвили, раздираемый противоречивыми чувствами — он был рад, что нашел наконец тело сына, и заливался горючими слезами от того, что смалодушничал и отрекся от него ради своего спасения. Зловонное, черное ожерелье из женских сосков, а затем этот проклятый рог, подаренный полковником, что так жег ему нагрудный карман, выбили его из колей. Проклятый рог, из которого выпили кровь его сына...

Позднее, после долгих раздумий, профессор понял, что людоедство и кровопийство — это мораль каннибалов, дошедшая до нас с первобытных времен. По их разумению, своими действиями они подчиняли себе душу врага и множили свои силы. Господь наш Иисус обратил эти обычаи в добро, когда во время тайной вечери «...взяв хлеб и благодарив, переломил и подал им (апостолам), говоря: сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание» (Лука, 22-19). «И взяв чашу, благодарив, подал им; и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая» (Марк, 14-23,24). Господь наш не объяснил нам это глубоко осмысленное действо, апостолы также не растолковали символического значения его — ибо пытаются бороться со злом, не упоминая его... С тех пор и блюдет святая церковь тайну причастия, что очищает наши души от темных, каннибальских инстинктов. Ведь самая страшная кара, которая ждала убийц в старину, — двадцать лет без причастия...

Но в тот момент, в те минуты профессор не мог осмыслить всего этого, слишком напряжены были нервы... Из этого маленького рога полковник пил кровь его сына... Господи, спаси и помилуй всех грешников...

Капитан Том Сиббер ловко рулил по этой адской дороге и думал о том дне, когда он выйдет в отставку, вернется в родной Коннектикут, уединится в собственном доме и, подобно Джерому Девиду Селинджеру, наряду другими историями, опишет и сегодняшний день.

А вице-полковник Джерри Адамс, не останавливаясь, говорил с Петрэ, то и дело возвращаясь к тому, чтобы профессор не забыл рассказать Джону Малхазу Шаликашвили о его, Адамса, огромной лепте в этом славном и весьма рискованном деле. При этом он поминутно прикладывался к квадратной плоской бутылки с виски «Долговязый Джон».

Однако Петрэ Шаликашвили ничего не слышал и не видел. Ему не давал покоя отринутый им сын; смятение все новыми и новыми, все более мощными волнами обрушивалось на пустынные берега его стенающей души. Он выплакал все глаза, как вдруг, словно бы в утешение, милостиво ниспосланное свыше, раздался петушиный крик, и сквозь слезы увидел он светящиеся слова Иоанна-евангелиста: «Истинно, истинно говорю тебе, не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды».

 

1996 г.

Перевод с грузинского Ирины Зурабашвили

 1    2

«Старый рыбак». «Внезапный портрет Мастера» — «Не пропоет петух» — «Глухомань»«Письмо от Жанны д'Арк»«Аллоплант»«Чудо лесное убито весною»«Танец со скалой»«Сияние снежного дня»

«Осел Господа и светящиеся сами по себе ангелы», рассказ на Втором сайте

Пьесы

«Зимний дебют 2006». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1530 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Зимний дебют 2006». Е-книга с аудио. Объем 5600 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Салон красоты пирсинг "Midgard тату салон".

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com