Наталия МИХАЙЛОВА

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

ПРОВЕТРИВАНИЕ

Однажды я выкинула душу за плохое поведение. Мне надоело просто, что она совсем не слышит меня, поступает со мной как хочет, не советуясь, как нравится. Я и оглянуться не успею — бац! — она уже поступает как-то. Я больше всего ненавижу, когда меня не слушают.

— Душа, пошла вон! — я сказала душе.

И душа прыгнула выше головы и вылетела, душа давно говорила: «Могу! Могу! Могу выше головы». Не верила я. Теперь вот не понимаю, сама ли я выкинула её, или это она ушла от меня, своенравная... Такая своенравная!

Я презираю шапки, а тут пришлось надеть... Маскирую проплешину на голове, душа, выпрыгивая из макушки, опалила затылок, она оказалась горячая, как джин. Но мне не жарко, мне зябко без души... А ей как там?

Она бредёт, одинокая, неодетая, по проспекту (мы поссорились на углу Литейного и Пестеля), мешает под ногами странный снег, прозрачно-серый... Душа не привыкла ходить, я не уверена, что она вообще умеет шевелить ногами, но идёт, потому что мужественная, и ни за что не подаст виду, что не умеет. Гордая душа.

Может быть, она, выпрыгивая из макушки, разбила коленки, подвернула ногу? Или сломала, не дай бог? Не дай бог сломать ногу душе моей, слышишь?.. Но бог не слышит меня, потому что у меня нет души, душа умела разговаривать с богом. Не каждому достаётся такая! Горжусь. Было в ней всё-таки что-то... Теперь я как будто отключена от электрической цепи.

Я перегорела, как лампочка.

Нет, просто лампочка моя ушла... Я обиделась на неё! И она на меня обиделась. Нет, она бессовестная всё-таки! Сколько раз я просила: «Подожди, постой, давай вместе подумаем!». Она вроде и понимает, но толку... Добрый взгляд мудрый.

А как там он?.. Мёрзнет, катится ежом по асфальту...

А мне надоело быть под каблуком. Я, в конце-то концов, человек. Независимое существо?.. Слышали? А?

И моя дурочка сворачивает на Невский, она дурочка, потому что не знает, что это Невский, потому что сейчас ей, наверное, уже всё равно, где быть, лишь бы не со мной. Радостная, свободная! Но она всегда была такая... Может, расстраивается, что нечем теперь подтвердить свободу? Скучает по мне, потому что некем управлять? Как по домашнему животному. Я необычное домашнее животное, в котором она обосновала дом. Моя душа — мой паразит, червь, истязает изнутри.

Как ты там, ты ж умрёшь с голоду?

Я никогда не говорила душе, что деньги есть, чтобы есть, а без денег не поешь. Всё непросто. Она думает, она сложная, а всё остальное просто. Посмотрим, какая она придёт.

Если придёт...

И я уже лечу по Литейному, хотя без души не лечу — просто иду быстро-быстро, я надеюсь, она не успела ещё уйти далеко... Пусть она плохая, неблагодарная, несговорчивая, своенравная... Пусть! Но я-то, я-то как поступаю!.. Я должна поступить как человек и найти её. Если не найду, не буду, конечно, терзаться, потому что, чтобы терзаться, нужен орган, у меня души нет!

Кричу, как в лесу, в переулках большого города. Ищу глазами гордый профиль, тонкую щепку — фигуру, душу. Она жесткая, как глиняный сосуд, но не очень-то прочная. Моя душа пока совсем не закалённая. Простудится точно...

Мы обе виноваты. Ссоримся из-за ерунды. А она могла бы настоять и не уходить, если уж такая твёрдая, умная и всё обо мне знает...

Моя душа сгниёт в какой-нибудь вонючей парадной, если, конечно, догадается спрятаться в парадной... А у души за душой ни гроша, она сама тщедушная...

Пропадёт!

Вдруг чувствую, что-то кольнуло внутри, под рёбрами... Она — не она?.. Она! Не трогаю её тишину. Душа устала. Спи, душа! Она, наверное, шла мне навстречу, не дошла до Невского. Не такая уж и дурочка. И мы столкнулись лоб в лоб...

Потом она рассказала, как было.

Она всегда угрожала мне прыгнуть выше головы: «Могу! Могу! Могу выше головы!». А сама втайне надеялась, что сможет не только прыгнуть — полететь!

Не смогла полететь.

Расстроилась и убежала.

Вернулась и спит.

КУХНЯ

Поздно, темно. Двое сидят на кухне, едят...

И он её ест.

Сначала он съел два глаза, прососал их, как оливки, удивился, что без косточек. Потом носом пополз по коже, нюхал, он такого раньше не ел никогда, тем более в темноте, в темноте вообще-то люди не едят. Аппетит не тот, еды не видно, а вид еды во многом ответственен за аппетит...

Но запах. Возбуждает запах. И «вид» дорисовывается в голове.

Она последний раз посмотрела на него и не пожалела глаз. Он не очень-то красивый, тем более темно, и нет разницы, что с глазами сидеть, что без! Она привыкла отдавать только то, что самой не нужно. Сразу молча согласилась: «Ешь глаза, милый, ешь!» — она сказала ему это глазами, и он съел. Теперь глазами она уже ничего не могла сказать, а ртом говорить она не любила, как все молодые девушки, она предпочитала, чтобы о её истинных желаниях догадывались. Даже не предпочитала — принимала за должное! Стыдно, наверное, произносить свои желания вслух...

Он съел глаза и громко сглотнул. Её всегда раздражало, что он так громко сглатывает, и она перекусила ему горло. Он остался совсем без шеи, она брезгливо сплюнула позвоночник, её никогда в нём не устраивало совершенно всё, не нравилось что-то в нём всё время... Он вообще был не «её тип», так она считала, но молчала, удивлялась сама себе, как могла связать с ним жизнь, но виду не показывала. Махала на всё рукой, полагая, что само собой всё как-то разрешится.

Он съел её руку. Одну руку съел и вторую на всякий случай, чтобы неповадно было махать рукой. Она перестанет теперь выпячивать своё равнодушие, кичиться им и тем, что, равнодушная, остаётся независимой, а он вынужден как дурак умирать от любви... Пусть она так и остаётся равнодушной, но он об этом спокойно не будет знать.

Она нащупала в темноте его руки и сожрала их в отместку за свои, она хоть и любила его, но не могла не мстить. Он подумал, что дура она, он же не руками её руки ел, а ртом, жрала бы тогда голову, мстила по-умному, она неопытно, по-глупому мстит, по-женски.

Ему стало неудобно без рук, но удалось ловко сжать её плечи коленками. Он съел её ноги за то, что они были слишком толстые, некрасивые, он всегда втайне мечтал, чтобы у неё были другие, и груди её съел за то, что они были очень красивые. Даже нисколько не «слишком». Поэтому и съел.

Она растерялась, не зная, что делать. Она только плакать умела и руками размахивать, теперь нечем было размахивать и нечем плакать...

Она поняла, что это он во всём виноват, как всегда, дурацкий мужчина, и съела, что в нём видела мужского. Осталась голова.

И две головы сидели на кухне в темноте, даже свет не в силах включить и бодались круглыми лбами... Вокруг было много еды, но им, безногим, до неё было никак не добраться... И им пришлось съесть друг друга. Поняли потом, можно было и не есть, они же не чувствовали голода, они же всего лишь головы...

Но было поздно. Очень темно.

И никого на кухне.

СОСЕД-ЛЮДОЕД

Я лежу в кровати, по потолку ползут фары машин. Я сплю всегда на спине, всё врастопырку, руки, ноги, голова, как пятерня, когда играют в карты, и важно, кто быстрее по столу хлопнет... Потолок серо-голубой, как голубь, как туман, а я роса под туманом. Одновременно радостно, так же и тревожно. За стеной кухня, там звуки. Там проснулся незнакомый человек, который нам не родня, и моет посуду, только не нашу, а какую-то свою, и где он живёт днём, я не знаю, но по ночам — он хозяин, даже стыдно его тревожить, заглядывать в собственную кухню... Он всё вымоет, что ему надо, и плохо, как всегда, закрутит кран. Вода будет капать, капать, раздражать меня, но страшно вставать, чтобы закрутить кран, вдруг там не человек, а людоед, и он живёт у нас дома, но пока нас не ест, потому что иначе ему негде будет жить, или бережёт на чёрный день...

Я смотрю на потолок и тихо дышу. Не боюсь прислоняться к стене, которая отгораживает меня от неродного человека на кухне. Моет посуду, тоже чужую и неродную. И мне не уснуть. Хочется, колется. Не сплю так и думаю, когда-то ведь не выдержу — встану и к нему приду. Он, чужой, ни разу не видимый, притягивает меня больше, чем, например, потолок, который рядом был чуть ли не всю жизнь, но я его не люблю.

И мы с человеком на кухне в темноте вместе будем что-нибудь есть, может даже, людей, всех съедим и победим, а что потом — придумаем...

Убежим за фарами с кухни...