Наталия МИХАЙЛОВА

НОВЫМ ЛЮДЯМ

Ярко-красный шар летел с высоты, она подняла голову, увидела, все поняла сразу. Что не сказала стольких слов, столько слов она должна была сказать и не сказала. Это последний день, она подняла глаза на шар. Это последний день, все точно, как говорили, вон он, шар, вон он, как близко, и это не солнце, солнце прилетает с другой стороны. Это оранжевый шар, и сейчас все кончится, не с минуты на минуту, конечно, и не с часу на час, но сегодня.

Но не могла она подняться, Н., она только опустила голову на каменные ступеньки. Голова кружится, и тошнит. Она сегодня съела что-то не то, или выпила... Н. не может вспомнить, что она ела, ничего, кажется, не ела вовсе. Пила что-то, какой-то растворимый напиток, от него, наверное, плохо так. Она заметила, её тело умещается ровно на трех. На трех каменных ступеньках, в темноте. Это самое жесткое, самое холодное, что можно себе представить, на чем можно лежать, но сейчас Н. кажется — самое лучшее. Н. думает о будущем... В будущем её раскопают из пепла. Новые люди появятся из ниоткуда и раскопают её, изучая мир, производя раскопки. Положат ее под витрину в музей, она уже будет не она, а может и она. Она! она! куда она денется?! Она будет лежать под вычищенным, без пылинки пуленепробиваемым стеклом, в будущем же все будет очень чистое и пуленепробиваемое, и смотреть на новых людей, которые, конечно появятся, хотя бы и через тысячу лет, после того, как оранжевый шар, который вон уже, близко, грохнет в землю. Выстрелит. И все взорвутся.

Так говорят, будет. Она не смотрит новости, она не читает газет, но все смотрят и читают, и говорят, она слышала. А может только с ними и случится страшное, с теми, кто читает и смотрит?.. Она не читает и не смотрит и не взорвется. И живая будет. И встанет с трех ледяных ступенек, поспит только немного, выспится только хорошенько, ей так хочется спать. Она встанет. И расскажет новым людям через тысячу лет, как все было. Н.

И прикажет три её спасшие ступеньки — в музей, под витрину. Главную! Или лучше встроить в какой-нибудь дом. И пусть они будут самые последние в самом низу, самые секретные, как здесь, куда мало кто приходит. И можно сидеть, не боясь, лежать, не боясь ничего.

И конец света сюда тоже не придет.

И еще она новым людям скажет, лучше сразу говорить то, что думаешь, что чувствуешь, чтобы не было несказанных слов, оставленных на последний момент. Не разобраться, непонятно, какие шары — твои слова. Может быть, они — смерть, или они — жизнь. И они, может быть, уничтожат что-то в человеке, когда залетят в его душу, как в окно, а может, будут кружиться там, как новые миры, новые галактики, новая любовь. Генераторы...

Н. улыбнулась даже, придумывая, что скажет новым людям, которые появятся через тысячу лет. Оглянулась. Шар ближе. Все она скажет новым людям, все, что точно знает теперь, что можно и что нельзя. Что делать, как жить, как детей воспитывать, как рисовать, как письма писать друг другу... И расскажет о войне. Пусть знают. Знание всегда лучше. И если она им расскажет, они, может быть, осторожнее будут воевать, потому что все равно, наверное, будут. Иначе как. Ей же не пять лет, и она не думает, что без войны на земле можно. Земля — война... Даже как-то рифмуется.

Хорошо бы, конечно, было, если бы они не воевали... Она их все-таки попытается убедить. Она скажет, вот мы в свое время... И это нас погубило. И я осталась одна, потому что сбежала с пары и спряталась под лестницей. А все остальные... И вы видите, что стало со всеми остальными!

Интересно, как она будет выглядеть через тысячу лет, когда они ее раскопают? Молодо или старо? Хотелось бы молодо, чтоб её уже точно не положили под непыльную пуленепробиваемую витрину. Хотелось бы. Но так и будет, она же тысячу лет после того, что здесь все кончится, пара кончится, мир кончится, все сгорит и посыплется пеплом, проспит, а во сне не стареют.

Здесь под лестницей, она не сгорит, она только посыплется пеплом...

Холодно лежать.

Трудно ей будет в будущем. В будущем все будет пуленепробиваемое и чистое и крепкое и вечное, она не такая. Она пробиваемая. Ей холодно, ей жалко тех, кто остался, не спасется кто, как она.

И сколько она им не сказала. Она же любит. И не сказала, что здесь-то, на трех ступеньках, безопасно, а она хотя бы кого-то могла на три ступеньки взять, чтобы не одной. И не того, в кого влюблена, кого-то другого. Подругу, с которой поссорилась и не разговаривает. Точно, её, чтобы уравновесить три ступеньки, чтобы не было ей слишком хорошо, да ей и не хорошо...

Она не чистая. Н. чувствует внутри пыли, много, таких в будущем не ждут, но может, пустят?

Она сидела на паре, дунула на пылинку на парте. Дунула еще раз... Она вспомнила, говорят «вдохнуть жизнь» и подумала, может быть, на время, пока пылинка летит, после того, как она дунула, она живая — пылинка? Пушинка? Может быть, так жизнь и вдыхают? И бог, может быть, так сделал с каждым человеком, только дунул посильнее...

И с новыми людьми через тысячу лет он вряд ли придумает новый способ, он сделает так же. Она уже будет знать. Об этом она тоже новым людям расскажет.

Оглянулась опять. Темнеет в глазах. А шар горит, шар близко. Её тошнит все сильнее, и болит живот. Как не вовремя. Это же последний день. Веки тяжелые, как старые шторы, падают на глаза, падают, как взорванные здания. Сон — тоже война.

Вся реальность рушится.

Н. почти заснула. Вдруг вздрогнула. Слышит. кто-то играет на дудочке. Простой, тростниковой, как пастух, или крысолов, может, играл на такой. Красиво. Встала.

Три ступеньки остались под ногами лежать, конечно, их не унести с собой, только холод в животе она уносит. Она уходит. Шар близко. Но она уходит, она успеет. Она решила. Несколько слов. Уже скоро все кончится... Она умрет, может быть, произнося слова, и все умрут, когда она будет произносить, но слова будут живы в огне и пепле.

И тысячу лет будут ждать новых людей.

Мне ответил брат.

Море немо, море ничего не говорит. Море согласно кивнуло и поклонилось нам в ноги.

Шли через поле. Большое и темно-рыжее, оно, казалось, дышало тяжело и бежало куда-то на ветру. Осень, все скошено уже, все убрано. Шли до березы, как не раз по вечерам ходили. А тут давно не ходили. И надо пройти. Оксане завтра уезжать. Береза стоит одна единственная, на высоком берегу, отвернувшись от реки, смотрит на широкий простор. Как воин. Один в поле. И никто не воюет с ним, все его любят.

— Я помню в последний раз ехала утром в метро на автовокзал, и было много народу... Ужас, как много! И я подумала, однажды на земле народу будет везде так много, людям будет тесно, будут они как огурцы соленые в банке — на земле, где родился, там и остался, представляешь? Будут перекатываться, как одна большая масса, как вот трава на ветру...

— Хоть опять коси! Кстати! — отвечала ей подруга. Обветренные губы. Худые босые ноги. Взгляд — в небо. Уверенный. Жанна.

— Никогда я не ездила в метро, Оксана!

— Я знаю, Жанна, ты не ездила, но ты представь, люди покупают монетки, опускают их в большие машины, машины открывают им железные калитки, собираются на лестницах, лестницы сами едут вниз, внизу ступеньки исчезают под землей... Люди оказываются на платформе, как на обычном вокзале, только поезда к ним приходят из глубины тоннеля, тоннель темный-темный, у поездов всегда фары... И однажды так же будет на земле, как в метро бывает в час-пик, не продохнуть будет! Ведь знаешь, Жанна, людей сейчас рождается все больше, и земле будет всех не уместить как должно и даже не прокормить толком!

— Если бы земля сама кормила... У нас вон корова, сама знаешь, подохла в июле, что теперь делать-то? Задавило машиной. Уроды ездят. Если пьян, зачем на машину?.. С одним быком как-то неспокойно, бык молока не даст... Сена часть продавать будем...

Небо, белое, низкое волновалось, как белая простыня, ветер дул, но дождя не приносил.

Оксана вздохнула. Обняла Жанну за плечи.

— Я стипендию получу и тебе отдам, у меня деньги есть, я тебе уже говорила...

— Ладно, ладно, чего ты! Не ныть же мне! И не жалей ты меня! — она увильнула из-под руки. Вон, в реке, видишь, сколько воды стало! Много! Уж не первый год так много воды! Раньше не было такого, а еще раньше было, и когда было, здесь суда ходили разные, теплоходы ходили... Скоро, я в магазине слышала, теплоходы пустят, судоходство начнется, и заживет деревня!.. Метро у нас, конечно, не построят, да и зачем нам метро? Люди пусть ваши к нам едут, если им там так тесно, не будет тесно, если сюда приедут, ну, не все, некоторые. Всех мы не зовем! Чтоб там-то дышать можно было! Ты вот, почему не остаешься? Косить бы пошли второй раз...

Она не глядела на Оксану, а смотрела вперед, как всегда. Никогда не смотрела в глаза. Впереди скрылась за горизонт береза, значит уже близко до неё.

— Да, нет, ерунду я молю, не пошли бы косить, уже бы высохнуть ничего не успело, и не оставайся, в городе-то лучше! Я бы тоже в город хотела, здесь вымрет все скоро, ни одного человека не будет, одни бабки старые да пьяницы, бабки еще, может, и подольше проживут, а пьяниц век, точно, недолог, это они только думают, что долог, недолог на самом деле... И я тоже в город поеду. И когда там народу будет так много, как ты говоришь, я на этом вашем метро сюда приеду, и никому не скажу, что здесь хорошо и не тесно!

Оксана заулыбалась.

— Как же ты приедешь? На метро сюда не приехать! Если на метро ты сюда поедешь, и другие будут ездить! На метро все по одним и тем же дорогам!..

— Да не знаю! — Она резко махнула рукой. У нее все движения всегда были очень резкие. Резко наклонилась, сорвала травинку, семена с неё стряхнула, зажала между зубов.

Вкусно. Оксана тоже зажала.

И идут. Оксана разулась, туфли — в руке.

Береза близко. Уже видна опять. Над березой, кажется, все-таки идет дождь, но березу почему-то совсем не шатает ветер.

 1    2    3    4    5    6    7