* * *
что буду там делать, не знаю, но я приеду,
он подлец, зачем появился, такой старый?..
но будет весна навсегда, и мне восемнадцать,
этот мартовский возраст мне навсегда достался,
и мы будем гулять под дождем — никто не гуляет,
приходя обратно домой, есть колбасу и водку,
ухмыляться, люди многого не понимают,
о грядущем гадать по лживым погодным сводкам,
я открою кран, я забуду — нельзя, сломанный,
я забывчиво стул уроню и сама стукнусь,
и забуду, что мир где-то есть, скучный и скованный,
где сама я пока нахожусь...
и приеду, и будет опять весна без названия,
без смысла, начала, конца и вообще без месяцев,
в этом мире нельзя ничему найти объяснения,
когда нечего делать будет нигде,
и с мечтой равнодушно повеситься
я поеду куда-то туда... и приеду к тебе
* * *
Москва неожиданно рифмуется с Питером,
как красная площадь — с красным свитером,
на курок нажимает Васильевский спуск,
и стихов вырывается груз изнутри.
я цвету, как сиреневый куст,
я морем шестым Москве,
в берега свои вряд ли вернусь,
уж лучше устрою побег!..
и рифмы стихов зовут,
им здесь хорошо лежать,
и Питер уедет в Москву,
между ног моих строк зажат
* * *
уже ночью почти светло, я советую — приезжай,
нам обоим жить стоит быстрей, несогласных не будет...
как конечность душу свело, и трудно очень не знать,
где нам будет одна постель, или не будет,
а вообще — что вокруг говорить, это просто такая болезнь,
не уверена, завтра ли есть, нет и сегодня даже...
нам обоим жить стоит быстрей, этот мир почти против весь,
что безумно я так молода, а ты на свободе,
ну и что, мы взорвём его весь, безнадёжный и старый мир,
он уже, видно, жить сам разумно устал,
уже ночью почти светло, а будет светлее ещё,
пусть оставит наедине нас...
я хочу твои руки на грудь, говорить — не думать,
а свои развести мостом, как, наверно, чайки...
и Москве очень много лет, а она молодая...
а мой город, кажется, сделан чтобы скучать,
уже ночью не будет ночь — так и дальше будет,
приезжай, я советую, здесь, конечно, не супер,
но что-то во всём этом есть, ну хотя бы я есть,
здесь...
уже ночью почти светло, приезжай в Питер
* * *
глаза мои рыжие, как солнце, утекает табор за горизонт,
как золотые русские косы, когда прячутся под платок,
я грязной рукой, как всегда, грязной, небу машу вслед...
не получилось гадать о будущем, не думай, его нет,
не думай вообще, или меньше думай, поём мы и пляшем весело,
и костровым дымом дурит и бесится цыганская песня,
поезда и вокзалы, поля, бездорожье — всё мы, варвары, грабим жизнь,
мы с ней, как вандалы, и нам не тревожно, что будет потом,
когда — улыбнись —
мы умрём,
мы с улыбкой умрём, мы умрём, безжалостно опьянев,
когда порвана глотка только, возможно молчать, не петь,
как вода на закате под лодкой, волнуется каждый нерв,
и с новой весной цыгане уходят жить...
и три тысячи лет кочевать, потом кочевать ещё,
и солнце, рыжее, как глаза, круглым будет не мне,
вспоминая, небо одно, станет чуть-чуть горевать,
прикасались грязные руки мои к чистой его луне,
но и это не то, потому что цыган, он сам для себя такой,
он делает дело, любит любовь и врёт,
и каждый, как сено, сожженное в поле жил,
без толку и проку, но с пламенем в миг, мгновением — в год,
на закате, пока отклАняюсь всем, табор меня подождёт,
по весне готовый идти негаданно — в жизнь...
где напротив бывает восход
* * *
моя любовь сбросилась с пятого этажа,
это крыша сначала слетела, потом — она,
ей просто было некуда убежать
из страшного вещего вечного сна,
моя любовь сбросилась с пятого этажа,
ей двадцать было и два — непонятно лет,
наверно, кому-то что-то хотелось сказать,
но кто-то пошёл спать и вырубил свет,
моя любовь сбросилась с пятого этажа,
она была так пьяна, заранее не живая,
о ней говорили — ранимая и чужая...
и вынуждены продолжать.
моя любовь сбросилась с пятого этажа,
моя любовь снова будет ходить к окну...
по жизни любовь не умеет на тормоз нажать,
из сна не успела тоже
она увильнуть...
* * *
больше всего мечтаю увидеть войну,
у которой грязные руки, как у меня,
так пела эн-эм Медведева...
у нас с ней похожие буквы
в начале похожих имён,
Наташа, привет тебе за красное небо,
твой наглый широкий рот я хорошо помню,
Наташа, быть может, мы не встречались с тобой,
потому что я — это ты, и раньше жила двойной
невероятно расхристанной жизнью...
Наташа, привет тебе, я иду на войну,
я руки не буду мыть,
чтобы яркой мишенью быть
всем трусам назло, Наташа,
послушай,
не убеждай меня слишком в нелепости жизни,
я знаю и так сама, смерть — да, это лучше,
особенно, если одни несогласные буквы...
Наташа, я здесь, ничего не боюсь, видишь,
сквозь красное небо смотри на серую землю,
здесь крови пока нет, и совсем чисто,
и жертвы сами себя жертвоприносят...
Наташа, Наташа, Наташа, Наташа,
и шикает: «та-та-та» дождь, снова дождь, про тебя,
про себя,
не обижайся, Наташа, я ещё поживу, подожди,
я ещё поживу, я ещё пробегу, я ещё пока здесь...
у меня была страсть побывать на войне, поедем?
но, нет, ты не хочешь, да глупо, зачем просить?
одной умирать будет красиво, как в песне,
а ты меня сможешь здесь заменить,
и во взрытом вензеле вен
прочитают: эм-эн
* * *
да всё было бы можно терпеть, не такой уж великий труд,
отучиться годика три ещё, дальше уйти,
но только, здесь, знаешь ли, как-то мокро чересчур,
а мне надоело уже воды хоровод водить,
да это тоже не то, дело-то, в общем, не в том,
и люди не так уж плохи, но не могу их любить,
серые лица, воткнутые в пальто,
отчего-то смотря на них, сразу не хочется жить,
а небо, обнимая шпили колючие, может терпеть,
и я, глядя в него, тоже пытаюсь так,
плеваться от боли смешным дождём и пыхтеть,
ради силы воли луну гнилую сжимать в кулак,
отучиться годика три или пять, может, окончить ВУЗ...
я вообще не пойму, что значит «учиться», и совмещать всё...
акробатами тело с душой замоталось в «люблю»,
и другими делами не в силах себя занять,
поэтому, думаю раньше, придётся решать,
и красным москва комаром душу сосёт, всю подряд,
и если самой не получится убежать,
твой город сам выкорчевывать будет меня,
я клубком размотаюсь на рельсах, чтобы пить с тобой чёрный чай,
похититель поезд меня увезёт, свистя,
не смогу ещё «годика три», не потерплю и час,
глядеть, как любовь споткнётся на будущем, как культя,
ещё годика три, а сколько тебе? тоже не мало ведь,
каждой клеткой души я тебя завожу, как часы, на жизнь,
только ты, слава богу, не в этом городе, настраивающем на смерть,
неулыбчивой мимикой водопроводных жил,
я, в общем, тебя, ты понял, люблю, и это похоже на труд,
который требует сил и терпения требует,
и если вдвоём всё они всё-таки перетрут,
может быть, смогут так же срастить как следует?..
в восемьсот километров, забег перестал бы меня жечь,
как мышцу, тяну жизнь между двумя городами,
мне чаще бездумно приходит мысль, чем ждать — лечь
в промежности двух столиц и сердец
на рельсы — вперёд ногами...
мне бы только знаком неожиданным восклицательным
возможность иметь иногда оживлять её предложения...
