1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
* * *
неприятно, конечно, врать, но я выбрасываю мусор, выкидываю по кускам комнату свою,
чтобы меньше увозить было,
метель утром коридорами узкими крутится, как пыль...
я бежать собралась, в иную веруя быль, которой со мною ещё не было,
собралась бежать, асфальт тугоухий, слышишь? короткий подоконник, слышишь, ты?
силуэты цветов на нём, я когда-то любила цветы...
когда я всё подряд, что не движется даже, умела любить...
теперь чуть мешает бежать ощущение лени,
но воздух лягает меня под колени:
«давай уже быть без «бы»!»
и приходится врать, что всё как всегда, я люблю цветы, голубые души их на окне...
и ненужная совесть не даёт говорить правду мне,
какая-то обида царапает кожу с изнаночной стороны,
и я выброшу старый портрет с томноокой стены,
и белым выродком, белый пятном он останется там висеть —
это выбросилась я из окна, как песня,
и, сойдя на подоконника, видимо, середине,
расцветает душа меня
цветов среди
* * *
весенний снег, лёгкий, как девушка,
как мальчишка на улице гоняется, как с мячом,
и асфальт ударяет меня ладонями мокрыми,
по пяткам — ладонями мокрыми, по ладоням пяток...
я не буду уже горевать восемнадцати-
летняя, и весной мне зима, а для лета мне лет слишком много,
круговорот, сутки, и синий февраль в сети
заплутал...
остаётся.
И его пожалеть остаётся, ему некуда больше пойти,
а мне даже нравится привкус печального снега
в рта уголках ощутить
* * *
была б моя жизнь мукой... моя жизнь муха.
было б мне жить тяжело, мне бы не было так тяжко.
бытие невыносимо легко, сила тяжести,
кажется,
испустила дух,
пешеходя по ровной дороге
устают ноги
всё равно устают, не карабкаясь на вершины,
для меня поребрик впоследствии станет горой
иней
назовётся сугробом
мне тяжко от прямолинейности линий
почему обязательно им свойство это?
ведь прямолинейность требует линию,
но линия
нисколько не требует «прямо»
вольно!
была б моя жизнь мукой... моя жизнь муха.
было б мне жить тяжело, мне бы не было так тяжко...
зад неба надо мной задирает ляжку
сделать дело,
как собака-сука
бога спросить, или внука его хоть,
я поднимаю наверх руку...
молча
не спрашиваю ничего
это раньше был словоохотливый бог
теперь этого слова нет
* * *
Душу ломает без шприцов зоркости.
Я наркоман твоих зрячих касаний.
Ветер разгонится до неуловимой скорости,
И на повороте не справится с управлением.
Глаза, в глаза! Раз тки, распни ж!
Я не скучаю по робеющей молодости,
И с ругательным извинением
Преднамеренно упаду вниз,
шагая по-над тобой вырытой пропастью.
И рассыплюсь сыпью, упав,
Пусть противной тебе, но с тобой быть,
Жизнь ведь всё-таки не игра,
последняя и первая репетиция.
И карту с картой сплести... Идти!
Чтобы шаг колоколом ударялся в шаг,
Меня меняет жизненная позиция,
По танцевальным па.
И что во мне с инъекцией повернётся
(не против, но за бешенство),
Эта заноза тебя не коснется,
Вдарь!
От моего имени
Вознесёт всевидящего тебя
всё влюблённое человечество
На алтарь!
* * *
больше не будет ничего, неужели ты
ждал чего-то?
в голове моей, как в переходах метро, торопятся нервные толпы
— мигрирующие животные.
перестановка сил давно планировалась.
и совесть тихо сидит, не вякает,
она партизаном в степи степенно законспирировалась,
отлынивает любовь, и коровьими колокольчиками вдалеке
прощаясь, позвякивает.
Кончено.
Конечно.
Пусть, сдираясь со стен, кровоточат обои!
чтобы не перекидываться многоточиями,
в будущем нам обоим.
не могло ничего выйти, ни прийти, ни войти,
вредно военным орудиям без войны,
им командую: «В бой!», на твоё удивление моей низости
отвечаю, что нам с тобой
дальше будет обиднее и трудней, если позволим тягостно костенеть
распрекрасной нынешней близости.
убьём её, как поэта, в самом зените расцвета дара,
чтобы любить не пристало.
как сын Дедала, к солнцу летя, не опалить крылья,
не буду на приближение к концу тратить сил я.
больше ничего, неужели ты
ждал чего-то?
я ухожу, потому что знаю, ты ничего не ждал.
только жду я, как ожидает рота
Приказа стрелять.
потому что коровы приходят туда, где всегда паслись,
потому что не нужно лететь высоко, чтобы падать вниз.
* * *
Снег может неожиданным быть и в январе,
Было стыдно смотреть в глаза календарю,
И выпадет он, как сон на яву
Мы же не ждали уже, потому
не слишком обрадованы ему,
И в отчаянии лбом календарь упирается в стену,
И немая железная дата его прибивает к ней...
ему всё не то, и не так, как и мне,
Лучше б зима зиму покинула,
И не сон наяву, но явь во сне
Пусть лучше будет.
* * *
я не желаю учиться жить
интереснее...
интересней...
воевать, чем маршировать
ширина, глубина, бередите, берите меня!
навязывайся жизнь,
церемониться брось!
хочу, с неба выковыривая звёзды,
вгрызаться в лунную кость!
кончай раскланиваться тут,
поздоровались лет сто назад!
голове из окна довольно — высунутой,
пора выгребать зад!
я в жизнь пришла не учиться жить,
но жить!
небо пополам сложить,
отправить в конверте наверх:
«вот, что я смог, бог»
у тебя звезда
одна, да
значит больше, наверное, моих, многих...
всех-всех-всех
* * *
в семнадцать, нет, ничего не нужно, всё очень хочется или не очень, обыкновенно чуть-чуть простужена, ну, и пусть, потому что жизнь, нет, не кажется, бессрочной, но кажется, всё-таки прочная вещь. вдохновляют не пробованного алкоголя полки, и стопки непрочитанных книг, и то, в чём нет никакого прока, кажется единственным, в чём смысл есть, свобода — бездельная медитация, правила признаю предрассудками, и непонятно, как связана «честь» с тем, что шляюсь без шуток сутками. и не бывает солнечных систем, центр мира — единственный человек, ради его семнадцати
пришлось пережить человечеству
все прошлые две тысячи лет.
и любой ответ начинаю с «нет», сама невозможность, говорю, невозможна, и как потолок отражает паркет, на лице отражаются мысли тоже. не научена врать, не приручена жить, пока ещё не нашлось времени, пока даже верится, что-то получится изменить,
получилось бы только решить,
что и в какой степени.
Плевать, что сниматься не берут в кино, жизнь — неплохая съёмочная площадка, для сквозняков вырезано окно, и чтобы терять, напечатаны перчатки. и не спрошу про «плохо» и «хорошо», в семнадцать ответа чужого не нужно, всё знаю я, только честно скажу, ничего не бывает «хорошего» хуже. И не велосипедится велосипед, и любая обувь не по размеру, и Колумб открыл не совсем новый свет, и во многом хочется упрекнуть Шекспира... И совсем не нравится, что всё «так», и когда всё «не так», всё тоже не нравится, и маршем лень оттачивать шаг, но не всё время шататься же... И не верится в «не навсегда». Да и вообще ни во что не верится. И все слова, заканчивающиеся на «дцать» — чушь какая-то и нелепица. Потому что потом всё равно через «дцать», я буду всё так же «дцать», как сейчас, вот на голову сыплются небеса, им без разницы, осень или весна, их это не касается.
Частове
детство моё, пьяницы, деревня, деревья, ноги с песком сквозь пальцы, волосы, пропахшие гарью, и отчего-то счастливое чувство вечером в пятницу,
детство моё, чайки над речкой, нечаянная злость на счастье своё и пролитое из чашки молоко, детство, которое на «антресолях» печки не делает ничего, и чувствует покой
детство моё, как ласточки, чего-то там чиркнувшие, но чистым останется лист дороги, детство, не знающее привычек, потому что жизнь менялась чересчур часто на части очень укороченной
детство моё, палочки, и считалочки, и чистописание, и чтение, и вынужденное сидение, когда ноги отрываются от тела, бежать на другой конец села, детство моё, черновик жизни всей, набросок в черни, самый честный и самый живой и зачем-то прикрытый листом — зачем-то нужно опадать листве...
детство моё — замечательное действо, человечества детство, зачатое в Частове...
