Наталия МИХАЙЛОВА

* * *

Чищу зубы не своей зубной щёткой,

Музыку слышу в пустой парадной,

Ледяной ветер — простуженной глоткой!..

А я не хочу, хоть и можно обратно.

Я рассеянно кидаю не туда предметы,

Наплевать на весь мир — через плечо левое,

Календарь тасует закаты-рассветы,

А я всё одно и то же дело делаю.

Я ничего не делаю. Дурака замутила.

Но от него никакой пользы,

Я всё время в поисках чего-то лучшего,

Но его никогда не привозят.

* * *

Не скажу, что мне жизнь в тишине не в радость...

Для меня это просто

вообще не жизнь.

мама и папа, извините, пожалуйста,

но я ещё всё-таки посижу.

ещё вам придётся натерпеться шума,

Я не могу без шума, я бегаю независимо от себя,

Спрашиваете, чем думаю?

Думаю не я, это тоже обособленно от меня

происходит.

Мама и папа.

Хорошие имена.

А теперь, пожалуйста, хватит тут...

Идите спать.

Не хочу вас обманывать,

Но вот дети, бывает, маленькие орут —

Так и вы.

Тихо, тихо!

Я своим шумом наемся выше головы,

Чужой мне делает плохо

Грохот.

* * *

там, где ты, меня почему-то не может быть,

и не может тебя почему-то быть там,

где я,

небо, как горох, зацветёт звёздами, махнув на холодные обстоятельства,

но параллельные линии пересекаются — это не моя идея,

я предоставляю только убедительные доказательства.

привычка к отлучкам спасает палубы корабля,

даже возможное невозможно, потому обязателен в ряд

вредный бред безумств,

чтобы друг друга друг другу назло

не растерять,

или растерять несколько раз, и столько же раз вернуть.

на расстоянии расставания захлебнусь, одна не достану твердого дна,

Я — листок, к солнцу взметнусь, но ударюсь о морду окна,

наша любовь с тобой для будущего не годна,

но в общей войне не идущего в бой

своя призывает война.

там, где ты, я всё равно буду быть, хоть не может быть там меня,

выдох выжимается мокрой тряпкой и не даёт вдыхать,

Там, где я, всё равно будешь ты, хоть не может быть там тебя,

потому что тебя тоже будет не удержать.

Снег ведь, видели люди, падал в июле,

Змеилась трава по земле в декабре,

И срок долог, и голый рок колок,

головы нет у ног, когда нет голов и прогулок,

тяжело сие выносить

Ожидание.

Но в коротком и кротком набирает разбег

...век.

* * *

Кто я — ступень между многих ступеней? тоже повод радоваться, что лежу не плашмя, но что-то держу, и веду куда-то?

кто я — щепка, оторвавшаяся от дерева, мертва, щербата, но сослужившая службу строящемуся селению?

кто я — день, который, конечно, никуда не денется, и канет в канитель, как бусины, нанизанных дней?

или постель, по вечерам она стелется, с утра застилается, выверено, без изменений?

я — снег, он живёт через силу, скрипя, преодолевая себя, и, потому что не сталь, тает?

я — бесполезный бег, когда одна нога другую пытается опередить, но ни та, ни вторая не побеждает?

или я залежалый товар, настоящему вкручен был я, наверняка, обманом?

или я не знаю, кто я,

потому что рождён так поздно,

что ещё рано?

* * *

я пустой подоконник без штор, я кассета, (но крутят диски),

ласточка, лишь во время грозы согласившаяся лететь низко,

на четырех ногах, но неустойчивый стол.

я снег, выпадающий в оттепель, вселяющийся в землю призраком,

талантлива только появляться не вовремя,

и яблоко мне предлагают вкусить огрызком.

дыра, комната, наполненная тишиной,

и возможности нет согрешить всей душой,

я исписанный лист взбесившимся,

покосившимся почерком,

я пространство между светом и тьмой...

я не то, что не знаю, кто я такой...

но кто я такой, или кто я такая?..

этого, кажется, тоже не знаю.

Я пустота, я ничто, я вакуум.

Я не просто пустая комната, но пустой ливинг рум.

роль, не отданная никому, безродная тень, взявшаяся ниоткуда,

я только по тому, что чувствую боль, определяю, что жива покуда.

рисунок, царапающий воду, раб, родившийся рабом,

только уха краем,

слышавший про свободу.

не имеющий ясной цели, как и собственной головы,

я в себя, как в бога, неуверенно верю, или вовсе не верю,

но из меня без изменения

не вырвут

«увы».

Пустота — это я, это тот же ветер, он тоже из пустоты,

На пустом подоконнике есть невидимые,

Зато невянущие цветы,

Кассета, которую нельзя прослушать, обещает интересное самое,

Пустота есть душа, расширение для души,

и вынуждает жить.

* * *

Мне кафель холодный с лживой заботливостью подогревают снизу,

Обозначают эвакуационные выходы, но они, как один, заперты,

Чёрно-белая жизнь, и только цветной телевизор,

И смысл наличия церкви — в существовании паперти.

Меня заставляют купить на невидимое небо дорогостоящую визу,

Но поеду туда всё равно в нелегальном багажном отделении,

Я думала, рай — для тех, кто живёт праведной жизнью,

Мне сказали — для тех, кто разбирается в райском наслаждении.

мне запрещают говорить слова, которые молча не скажутся,

меня заставляют молчать, даже если я не болею,

И любое движение скоро ограничится, кажется,

Курлыканьем водным в извилинах батареи.

И то, что ещё не куплено, скоропостижно готовится на продажу,

«Иметь или не иметь?» — подразумевал гамлет расчетливый,

Невидимая охрана постепенно становится стражей,

Если её чересчур нагружать работой...

* * *

Меня эта жизнь не ждёт, никогда не ждала...

Но я всё равно достаюсь ей, пытаюсь,

Питаюсь,

Пишу

И пышу...

Легче в две тысячи раз уставиться в электронные зеркала,

Безыскусным признать себя,

И спокойно жить.

И тогда хвалить будут все: хороший, простой человек,

Не трогает никого, очень мило живёт,

А если слова вырываются из-под щёк,

С большой вероятностью, вскоре обзовут подлецом.

Кто не боится открыть рот, когда другие рты закрыты все,

(думают, что зашиты)

Выскочкой чаще зовётся, чем гласом народа,

Когда весь народ питается в общепите,

Гурманов равнодушно приравнивают к моральным уродам.

И им без разницы, что я, может быть, люблю их,

Они думают, превосходство своё оттачиваю,

Знаете, люди вокруг, если вы всё-таки люди,

(лично я не проверяла достаточно тщательно),

Если вы всё-таки люди, а не верблюди,

Не плюйте, пожалуйста, в душу,

Мимо плюйте,

Со временем вырастет лужа,

Сомневаюсь,

Но всё-таки, может быть, я

В первый раз что-то сделаю вам назло,

научусь не тонуть —

Плавать.