Песенка об утренней Москве
Свежевыжатое утро, словно сок из солнца брызжет,
День облизывает пальцы, в темных стеклах отражаясь,
Свежестриженной дорожкой я иду вдоль стен бескрышных,
Вдоль безбашенных домов и обестравленных лужаек.
Чуть подашь рукою вправо — виден центр, машин теченье
Обезмусорены баки. Город нехотя проснулся,
Он — блестящий, как обертка, и хрустящий, как печенье.
Он зевнул метро дырою, дымом труб вверх потянулся.
Сразу стал ужасно занят, в желтый день себя впуская,
Ему скука и не снилась, если снилась — не сегодня,
Я бегу к своей маршрутке и его не отвлекаю,
Я обычно хмурю брови, как подвыпивший подводник,
Все горюющий по дому, где уж больше года не был,
Но сегодня на меня внезапно сходит пониманье:
Здесь навечно я, как спето: «Все мы — always live in yellow
Submarine» — зачем же плакать, если дом наш тоже с нами?
В этих недрах толщи водной, пусть несладко, но всем вместе.
Я, усвоив этот тезис и еще других с десяток,
Наблюдаю жизнь родную из окна маршрутки тесной,
Как пискарь, премудрый с детства, как осетр хитроватый.
Не растягивая мысли, не высасывая строки
Соком дня из пальца солнца, еду я, любуясь страстно
Этим городом, чертовским, залихватским и широким,
Жить в котором — контрабандно, многолюдно и прекрасно!
* * *
И как это я не додумалась?
Жилось — то зажглось, то задулось,
Я, может, спала или дулась? —
Ни смеха, ни слез в подушку,
И как я недокумекала?
От ночных серенад — отнекалась,
Их будильники мне кукарекали,
Жизнь считали часы с кукушкой.
И как это мне не впиталось
С молоком, с коньяком, с усталостью?
И не пелось мне, и не плясалось,
Не плескалось, промежду прочих,
Было время и силы бояться,
Была курицей — учили яйца,
И привычка была — паяцем
Зеркалу рожить корчи.
И как так меня надоумили
Распеленаться мумией
Белой; черной игуменьей
Из заточенья выйти?
Теперь ты, веревочка, вейся,
Звонкая песенка, лейся,
Бейся, воробышек, бейся
В груди, сколько хватит прыти.
12 июня 2008
Размышления на скомканной постели
Когда жизнь твоя в раж,
Разжеванная сто раз,
Больше не попадает — узка
Луза — и лузером не «Пока!»
Говоришь, а: «Уже?» — вослед
Леди, спешащей на свет
Из комнаты темной твоей,
В не менее темных аллей
Босую осеннюю мякоть —
Как тут от тоски не заплакать?
И ты из воды состоял
Под слоем сухих одеял,
Как листьев, — зачем вытирать,
Раз под ними земля — сыра?
Ты сыр, но не в масле, касатик,
Катался, а по кровати,
Вытесняя ее черты
Из двуспальной своей пустоты,
Где рвет одинокий вояка
Простынь на белый флаг.
Постель ты яростно скомкал,
Но там от нее осколки —
Растворенный в подушке голос,
Запахи, длинный волос —
Настигли, и режут больно
Не слух и не глаз, а больше.
Она тебя бросила, костью,
С размахом, хотя без злости
Пустой бутылкой все тело
Об эту кровать разлетелось.
Остались мести потолок
Лишь мысли — счищать белок
Краски, замешанной круто
Во всем, что творилось тут
До тебя: чья-то измена,
Командировка, смена
Белья, торопливо — на чай,
В дверях поворот ключа,
И половые страсти
Под потолочной краской.
Но даме с тобою шашни
Наскучили: впору шашки
Достать: пусть не дамы — хоть дамки
Порадуют. Но куда там!
Дамки вверх пустотой
Напоминают о той,
Бредущей по улицам слякотным,
Так мыслить можно от шахматной
До гробовой доски —
Уж лучше играть в поддавки.
Поддатым ведь легче падать,
Им по колено память,
По барабану струны
Души расстроенной, лунной
Ночи, они всегда
Себе и другим — господа
...И дамы — вот черт, опять —
Скорей бутылку достать.
Игра — интересней многих —
В бутылочку для одиноких.
Налакавшись и нагрузившись,
Нализавшись, надравшись, напившись —
Все слова начинаются с «на-»,
Когда посылают на...,
Ты мычишь о несчастной любви:
«Не шуми, алкоголь, в крови,
Ты меня не кручинь, ля минор», —
Ах, какой получился б фольклор!
Но дама на нем аккурат-
-но ставит свой копирайт.
Куда же бежать? Вовне
Или внутрь? Потонуть в вине
Истиною в инстанции
Распоследней? Или сорваться
В публичный, там, дом, в казино,
Схимну принять, в окно
Сигануть? — Да поздно, однако,
Умереть молодым — вот знаково,
Средних лет и в аду — вот свобода —
Там Вергилий экскурсоводом.
Ну, а те, кто «перевалил»
За рубеж, кто в отливе сил,
Кто в упадке — пока не в припадке,
Того бесполезность припарок
На мертвом страшит до икоты —
Тому умирать неохота,
Тот желтым дрожит листом,
Крестится красным крестом,
Переходит — как учат с пеленок —
Дорогу лишь на зеленый.
Но хватит стонать да щериться
Пора выползать из расщелины,
Из мятой кровати-старости,
От глупых мелодий — Бах простит —
Ведь в пьяном пространстве вмиг
Ум делает пас на язык,
От горничной взглядов конвойных,
От «Вас же вначале двое?»
От буклета о чистом бритье,
От усмешки портье.
Ты не знаешь, что завтра — навылет
Ее смех вновь из трубки вынырнет,
Смех прицельнее, чем картечь
И тебе этот смех — как смерч,
За него ты — под снег, на смерть,
— По коротким волнам ее лет
Передает, как по радио,
Привет и что-нибудь из эстрады
До следующей крупной размолвки
Твоя молодость.
май-июнь 2008
Горе-поэт
Я много сплю, я мало пью,
Зато ем много конфет
Я даже — страшно сказать — не курю,
Наверное, я не поэт.
У меня есть муж, он ласков и смел
Я готовлю ему обед,
Я даже могу обойтись без измен —
Я точно уже не поэт.
Да, дико представить: в душе — буран,
А любовников как-то нет...
Депрессий — тоже, душевных ран,
Какой из меня поэт?
В ЖЖ не пишу, что хочу летать,
Не рыдаю на весь Интернет,
Свои же стихи — и стесняюсь читать:
Так это разве поэт?
Люблю, признаться, стишки невсерьез,
Не жалую форму «сонет»,
Не люблю меланхолии, мук и слез, —
Она еще смеет — «поэт»?
Я дома всегда провожу вечера
И не жажду в баре бесед,
За жизнь разговор — отложу до утра —
Неправильный я поэт.
Работу в срок непременно сдаю,
Исправно плачу за свет,
На модное платье — как рыба, клюю,
Презрев то, что я — поэт.
Друзья не приносят водку в дом,
Мной очень доволен сосед —
У меня раз в неделю уборка, притом,
Я правда ущербный поэт.
«Творишь? Так сожги всю себя дотла,
Страдай», — скажет авторитет.
А я себе счастлива, — ну и дела! —
Значит, я горе-поэт.
Питербурх
Этого пса зовут общеизвестно — Питербурх,
Он мил даже злому сердцу, весел и вислоух.
Он лижет вам нос и пятки, заглядывает в глаза,
Играет в серсо и в прятки, елоза и егоза.
Он летнее солнце прячет в глубокий колодец-двор,
Катает Неву, как мячик, и брызги летят в упор,
Он слезы дождя стирает с таких безутешных крыш,
Упрям и неуправляем: не скажешь ни «фас», ни «кыш».
Этот пес ночью не сгораем, непотопляем днем,
То разразится, как лаем, грозой с проливным дождем,
То шумно вдруг втянет воздух — и ветром качнет дома,
То приоткроет звезды, то приспустит туман.
Он любит дома-причуды, точеный абрис колонн,
Пес этот — всегда и всюду, пространен и повременен.
И мы под его пареньем — счастливейшие из людей,
До визга, до четверенек, до мозга и до костей!
Одержимость
Удержание — в документе,
Задержание — в газете,
Подорожание — в Интернете,
Всеобщая одержимость.
Где признанье в конверте,
Где стихи на манжете,
Где Пастернака букеты,
Где Цветаевой жимолость?
В витринах — разнообразие
В магазинах — Евразия,
В гражданинах — безобразие —
Одни образины ходят!
Вывод неутешителен:
Регресс значителен,
Лишь количество горячительных —
Множится с каждым годом!
Броженье — не в мыслях,
Сожженье — не писем,
Блужданье — не в высях,
Не в далях, ни даже в близях,
Не дуэли — с соседом склоки,
Не конь-огонь — модный (ржавый) кокер
Притягательность дев волооких
Тоже существенно снизилась.
Ну, а выросли — лишь владения
Вымысла, зла, падения,
Справиться под силу лишь гениям,
Да и те уже все перемерли почти,
Другие, множась, каются,
Хрипло воют, простужаются,
Следуя песне митяевской:
Мол, ушедших всех с болью в горле почтить.
Одержимость! Здесь ты — царица,
По режиму — банкноты в лица,
По режиму встает, садится
Даже солнце в виде яйца.
Замела уши дробью частой
Слов бессмысленных, безучастных,
Хлам-гламур нанесла на сетчатку,
Отправила в пот лица.
Этот бред — не стихотворение,
Скажут: «Вред для пищеварения,
И, тому вослед, — порча зрения,
Точку зренья не ставьте новую,
Точку сборки, тем паче — опоры!»
Возражают мне скоро, споро,
Я ж молчу и гляжу за шторы,
Закипает заря багровая.
1 2 3 4
