Осенние звезды не дарят любви, осеннее небо не радует глаз... Я шел вдоль заборов в осевшей пыли, дорогой проложенной кем-то до нас. Бескрайнее поле, холмы да песок, леса и тропинки, как песня без слов. Я слизывал сладкий березовый сок с прохладных и влажных от боли стволов.
А звезды срывались и падали ввысь, и там, в вышине, замирали, скорбя... Вдруг кто-то беззвучно шепнул: «оглянись», и я, оглянувшись, увидел тебя. Была ты собой некрасива, и пусть, но где-то вглуби, как у диких берез, в глазах притаилась спокойная грусть осенней листвы, потемневшей от слез.
От крупной росы отсырела земля; трава на глазах облекалася в цвет. А где-то вдали зарождалась заря — весеннего утра струящийся свет. Но, сердцем влюбленный в неласковый край, в степные туманы и травы в слезах, душой потянулся сквозь солнечный май я к девушке— осени с грустью в глазах.
Осенние звезды не дарят любви, темно на душе от осенних дождей... Как поле несжатое косы твои, но ты улыбнулась — и стало светлей.
Подснежники
И солнца улыбку светлую, печали мои и горести — я все до конца поведаю в своей неумелой повести. Как, прочь отгребя валежники, я утром янтарно-розовым любил рисовать подснежники в прозрачном лесу березовом. Его красоту неброскую вбирали мои творения; хотя, говоря по совести, я не был, наверно, гением. Все кануло, впрочем, в прошлое, и эти пейзажи первые. Известным я стал художником, картины мои — шедеврами. «Какая в них мысль заложена!» — твердили мои приятели. О! Я позабыл подснежники, я стал рисовать квадратики. Я их рисовал различные, как снег, по холсту рассеяны. Прямые углы привычные чертила рука уверенно. Не нужно труда и времени, а главное — людям нравится. Меня называли гением, чье имя в веках останется. В моей мастерской над столиком висит на стене, прибитая, картина — на ней подснежники и солнцем земля залитая. Березка к земле наклонена, за нею лужайка светлая... Они бы ее не поняли. Они влюблены в симметрию. Они влюблены в безвкусицу, она их вполне устроила. Картина моя про улицу из странных цилиндров скроена. Портрет моей младшей дочери — квадрат, а на нем трапеция. Он признан был лучшим, кажется, на выставке, где-то в Швеции. Я в жизни добился многого: почета, признанья, радости; вот только на сердце холодно от страшной моей бездарности. В душе листопадом осени мечты облетели прежние. И только в лесу за просекой все так же цветут подснежники...
Огонь
Ну, что она такое, земная жизнь, ответь? — Родиться вспышкой боли и Солнцем умереть. Упасть на дно песчинкой. И, не противясь злу, сверкающей дождинкой скатиться по стеклу.
И на вопрос восторженный: «Ты любишь или нет?», печально и встревоженно сжимать в ладонях свет. Стонать от наслаждения и снова отдаваться Бессмысленным движениям таинственного танца.
Любовь... такая хрупкая. Рассыплется, чуть тронь... И руки размыкаются, не удержав огонь.
