ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


УВИДЕТЬ МОРЕ

«Они рождались, как реки, высоко в горах, а умирать уходили в море. Но их тела не расплывались бирюзовой пеной, а обрастали плавниками, щупальцами, покрывались чешуей или панцирем. Они превращались в ярких, проворных рыбок, страшных осьминогов и холодных медуз...»

 

Садилось солнце, и рвущийся к прозрачному небу огонь, зыбкий и неуловимый, как алая ртуть, бесплотно набегал на каменистый берег. Ларс не удержался и зажмурился, ожидая удара тепловой волны, но жара не почувствовал. Вечерняя прохлада уже коснулась умирающего мира — еще немного, и она остудит, приглушит пылающие краски.

Мальчик шел, медленно ступая босыми ногами по крупной гальке, и ленивый ветер нашептывал ему:

 

«...Ты — один из них. Ты наш, ты часть моря, а значит, часть жизни. Потому что море — это сама жизнь».

 

Ларс любил приходить сюда, а когда в наказание или из-за плохой погоды мама оставляла его дома, стоял у окна и смотрел вниз, на облитую дымящимся серебром гладь. Картинка за окном всегда менялась. То пасмурная, черно-белая — рваное небо в ошметках грозовых облаков, пятнисто-серые волны, сердито шевелящие на мелководье скучные серые камни. То яркая, парализующая своей красотой.

Иногда здесь появлялись миражи: блестящие радуги-водопады, низвергающиеся с раскаленного неба, такого ослепительного, что невозможно сказать, какого оно цвета — синего, зеленого или бело-золотого.

Маленькому Ларсу едва исполнилось шесть лет, и он не понимал, почему на языке взрослых вместо «отправиться к морю» нужно говорить «пойти погулять в парк», и почему у мамы каждый раз делалось такое странное лицо, когда он пытался рассказать ей о своем друге-дельфине. Не понимал, но чувствовал, что есть в этом что-то неправильное, какая-то фальшь, пронизывающая весь его крошечный мир, как плесень проедает отсыревшие стены. Постепенно привыкая к первой в жизни лжи, мальчик учился называть знакомый по книжкам голубой простор прудом — хотя не бывает на свете такого пруда, чтобы от горизонта до горизонта — а обглоданный волнами пляж — парком, хоть и не росло там ни одного дерева. Хоть и не похожа была узкая литораль на чинную заасфальтированную дорожку, а два плоских скалистых уступа на уютные городские скамеечки.

От белесых камней поднимался вкусный соленый пар, пахло вяленой рыбой и разомлевшей на солнце морской травой. Мальчик лег животом на один из уступов и, сложив губы трубочкой, тихо посвистел. Его друг приплыл сразу, как будто ждал зова, и высунув мордочку из воды, улыбнулся Ларсу. Да, дельфин умел улыбаться, а еще с ним можно было разговаривать, но не словами, а как бы из сердца в сердце.

— Привет, Дик! — сказал Ларс, свесившись с уступа так низко, что чуть не соскользнул в воду. Но он не боялся моря. — Расскажи мне про сады из кораллов. И про черные вулканы, те, что глубоко-глубоко. А правда, что там совсем темно, и каждая рыбка плавает с маленьким фонариком?

— Правда, — ответил Дик, и неуклюже ткнулся носом в ладонь друга. Кожа дельфина, всегда прохладная и упругая, сегодня показалась Ларсу сухой, горячей, и мальчик забеспокоился, что его приятель заболел.

— Скажи, ведь ты не уйдешь от меня? Как мой братик Кай?

— Не бойся, дельфины не умирают. Точнее, умирают, но не так, как люди. Души дельфинов вечны.

Потом Дик рассказывал ему длинную сказку про коралловые рифы, остров сирен и заколдованный маяк. И они оба бегали наперегонки, вернее, Ларс бежал по пляжу, а дельфин плыл вдоль берега и, конечно, первым достиг поросшего бахромой из водорослей и ракушек волнореза.

Солнце тем временем опустилось за жидкий горизонт, и мир из огненного стал багровым. Небо утратило прозрачность, а берег обратился в колючие рубиновые россыпи; их с печальным шепотом лизали остывающие, но еще теплые язычки крови.

Воздух медленно густел, и холодные серебристые отсветы начали появляться в нем. А в разноцветном домике на склоне горы распахнулось слюдяное окошко.

— Ларс, иди ужинать!

— Пока, — грустно сказал мальчик дельфину. — Меня мама зовет. До завтра, да?

Он стоял и провожал уплывающего Дика взглядом. Несколько раз мелькнул среди серовато-красных волн острый плавник и исчез. Только волны остались, однообразные, бьющиеся друг о друга в бессмысленном, хаотичном ритме.

 

* * *

— Хочешь порисовать, Ларс? Или поиграй в лего, а я поговорю немного с твоей мамой.

Я беру мальчика за руку и отвожу в уголок с игрушками, а мать — красивую женщину лет тридцати — приглашаю за свой стол. Сам усаживаюсь напротив и ненавязчиво разглядываю ее. Бледное, слегка удлиненное лицо, ярко-зеленые глаза, к которым совсем не идет коричнево-красная с глухим воротом блузка; медовая копна волос, нестриженных, уложенных кое-как. Во всем облике фрау Элькем сквозит едва заметная неряшливость. Думаю мельком: «Обычная история: муж ушел, сын болен... начала опускаться.»

Элькемы первый раз у меня на приеме, до этого мальчик наблюдался у детского врача в Триере, два раза лежал в городской клинике на обследовании. Сильное отставание в развитии, нарушения речи и мелкой моторики, умственная отсталость. Так написано в анамнезе, но мать говорит другое:

— Он очень изменился за последнее время. Я надеюсь отдать его в нормальную школу, может быть, не этим летом, а на год позже.

— Хорошо. Давайте по порядку.

Я задаю стандартные вопросы: «Вес и рост при рождении? Нормальные роды? Кесарево? Есть сестры, братья?» — «Был брат, на три года старше — Кай — умер прошлой осенью от энцефалита.» — «Во сколько лет начал ходить? Говорить?» — «Пошел в два с половиной. А говорить... отдельные слова: «папа», «мама», тогда папа еще жил с нами... А одиннадцать месяцев назад, мы только-только переехали в Ноенкирхен и сняли квартиру в доме напротив городского парка. И вот, мы гуляли в этом самом парке...»

Они гуляли возле маленького, наполовину затянутого тиной пруда, рассказывает фрау Элькем, и Ларс нашел на берегу раковину моллюска — красивую, игольчатую и почти целую, наверное, ее завезли вместе со щебнем. Тогда-то мальчик и произнес свою первую фразу: «Мама, что это?» И внимательно, как зачарованный, слушал рассказ матери о море, потом вместе с ней смотрел книжки с картинками и спрашивал, спрашивал... Как будто открылся какой-то шлюз. Ребенок болтал без умолку, словно хотел наговориться за годы молчания.

С этого дня он начал меняться прямо на глазах. И все просил мать пойти с ним в парк, потом стал бегать туда один, благо заболоченный прудик находился как раз под их окнами.

— И такие странные истории выдумывает, — удивляется фрау Элькем. — Я понимаю, детские фантазии, игры... но такие живые? А вдруг галлюцинации? Будто это не пруд, а настоящее море, и там якобы живет его приятель-дельфин. Даже кличку ему придумал — Дик. Дельфин, представляете? Ладно бы, какой-нибудь тритон. Мне кажется, в этой луже не водятся даже тритоны.

Я бросаю взгляд в дальний угол комнаты, где посреди синтетической лужайки маленький Ларс пытается (сложить из льдинок слово «вечность»?) построить башню из разноцветных кубиков. Мальчик поднимает голову и улыбается мне, я улыбаюсь ему в ответ — мы поняли друг друга.

— Ракушка попала на берег не случайно, — говорю я. — Раньше там было море, но потом оно ушло.

Лицо матери становится напряженным, и я понимаю: она ждет от меня подтверждения своих страхов. Но я не намерен играть в ее игру. Ребенок здоров, он почти догнал в развитии сверстников, и дельфин по имени Дик помог ему в этом. Осталось провести кое-какие тесты, но я уже знаю, каким будет результат.

А после работы я пойду домой кружной дорогой и по пути загляну в городской парк, заросший, неухоженный, но что-то есть в нем особое, что проникает, как солнечный луч, прямо в душу, и манит возвращаться снова и снова. Газоны не кошены с самой весны, трава на них высокая, хрупкая, густого водянисто-зеленого цвета. Каждая травинка, разбухшая от влаги, тянется к тебе, цепляется за щиколотки. А когда ты проходишь, остается лежать, поломанная, втоптанная в землю, неживая. По такой траве страшно ходить, как будто совершаешь убийство.

Я увижу пруд с тускло-желтой водой, никогда не отражающей звезды. И настороженные силуэты над ним с протянутыми или распростертыми, словно руки, ветвями, молчаливые и цветущие.

Говорят, когда-то давно здесь плескалось море, а потом оно ушло, отступило в другие берега, оставив после себя обломки ракушек, искорки янтаря и гладкие, обточенные водой камни. Вот только все дело в том, что море не может исчезнуть. Оно было, есть и будет всегда, потому что оно — сама жизнь, неделимая, единственная и вечная.

Я прислонюсь спиной к грязно-черному, словно угольному, стволу и, закрыв глаза, подставлю лицо соленому ветру. Мне послышатся крики чаек, протяжные и глухие, точно долетающие из иной реальности, и вкрадчивый шелест волн, перекатывающих прямо у моих ног теплую золотую гальку. Я знаю, море где-то совсем близко, только не каждый способен его увидеть.

 

© Copyright: Джон Маверик, 2009

НЕ БЕЙ УЖАСОЛНЦЕ ЗАПЛАЧЕТ

Илана на рыбалку не пошла. Спокойно глядя мне в глаза, заявила, что ей нужно готовить обед, а это все так... глупости. Как некоторые люди боятся пауков, грозы или самолетов, так моя жена боялась воды, не той, что течет из крана, а глубокой, в которой можно утонуть.

— Пап, чьи это волосы?

Играющий на узкой отмели Мориц намотал на палец длинные желто-зеленые пряди речной травы.

— Не волосы, а тина, — наставительно заметил я, провожая взглядом сонно дрейфующий по мелкой серебряной ряби поплавок. — Она выгорела на солнце. Сними босоножки, смотри, все мокрые.

Высокие берега Саара сплошь поросли камышами и фиолетовыми ирисами, только в одном месте к реке спускался пологий песчаный пляж. Мориц возился с ведром и совочком, лепил из влажной массы большие мягкие куличики, а я растянулся на траве под горячим, пятнисто-бирюзовым небом, окутанный бледными облаками цветочной пыльцы и монотонным стрекотом кузнечиков. Бесполезная удочка валялась поодаль, придавленная камнем — чтобы течением не унесло.

Улов был, можно сказать, никакой. Мы с сыном торчали на берегу полдня, и до сих пор только одна рыбешка бестолково слонялась из угла в угол наполненного водой целлофанового пакета. Пару раз начинало клевать, но как-то вяло. К тому же рыболов из меня никудышный, из Морица тем более, так что подсечь не удавалось.

Разомлев от жары и ослепленный ярким светом неба, я опустил ресницы и не заметил, как задремал. Очнулся, почувствовав, что малыш теребит меня за рукав футболки и что-то кричит прямо в ухо, безбожно мешая русский с немецким. Когда сын волновался, его становилось невозможно понять.

Я взглянул в сторону реки. Поплавок радостно танцевал на волнах, то полностью погружался, точно черноголовая уточка-нырок, то выскакивал на поверхность и снова тонул — что-то большое тянуло его вглубь.

Тут и подсекать не понадобилось, еще секунда и... Мориц даже вскрикнул от удивления. На берегу извивалась и била по земле чешуйчатым хвостом крошечная русалочка. Да, самая настоящая, только миниатюрная, не больше десяти сантиметров в длину. Рыболовный крючок проткнул ей горло.

Мы с Морицем присели на корточки и, ошеломленные, разглядывали ее, не решаясь дотронуться. Зеленые искорки глаз, затуманенные болью, спутанные золотые волосы и точеная фигурка эльфа... но только до пояса. Дальше шел хвостик, короткий, нежно-перламутровый.

«Как это по-человечески, — подумал я с тоской. — Столкнуться лицом к лицу с чудом и тут же его убить.»

Маленькое существо умирало у наших ног, дергаясь в конвульсиях и окропляя рыжий речной песок бледно-розовой кровью.

«Как ее угораздило насадиться на крючок? — недоумевал я. — Неужели хотела съесть червяка? Это всего лишь животное, — убеждал я себя.

— Папа, кто это? — ребенок смотрел на несчастное создание потемневшими от ужаса глазами. — Ей больно?

— Это рыбка, Мориц! Да, ей больно. Она поранилась. Но мы сейчас отпустим ее обратно в воду, и там ее вылечат другие рыбки.

Что еще я мог сказать? И что можно было сделать? Я осторожно взял русалку в руки — ее кожа оказалась теплой на ощупь — перегрыз леску и, размахнувшись, зашвырнул обмякшее тельце подальше в реку.

По дороге домой Мориц тихо всхлипывал, а я смотрел себе под ноги, чтобы, не дай Бог, не наступить на разбегавшихся во все стороны малахитовых ящерок. Мир неожиданно показался мне беззащитным и хрупким; захотелось взять его бережно и согреть, как цыпленка в ладонях.

«Волшебство, оно такое уязвимое, — размышлял я, старательно обходя стелящиеся между камнями огненные плети цветов. — Ему легко распороть горло обычным рыболовным крючком или растоптать его ненароком и даже не заметить. Куда нам в космос? Разобраться бы с тем, что у нас под ногами.»

— Мама, мама, мы сегодня поймали...! — Мориц бросился к матери и, не давая ей опомниться, рассказывал взахлеб. Я наблюдал за Иланой и видел, как недоверие на ее лице сменяется изумлением, растерянностью, грустью. Она беспомощно посмотрела на меня, потом на сына.

— Понимаешь, Мориц, есть такие лягушки... Они похожи на маленьких человечков.

Малыш недоверчиво насупился, исподлобья глядя на нас с Иланой.

— Нет, лягушки другие... А, я знаю! Это была Дюймовочка, которая вышла замуж за жабу и превратилась в русалку, — сказал он и вытер слезы.

 

© Copyright: Джон Маверик, 2009

Я растуЛеголанд. СиничкаЗимняя сказочкаНевесомостьОранжереяСкоро мы все превратимся в плюшевых мишекВиртуальные человечкиКаменный цветокДевочка и степьПчелки — Увидеть море. Не бей ужа — солнце заплачет — Просто такПраздники и поезда

РассказыСказки — Миниатюры — Крупная прозаСтихи

Содержание раздела

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://dveri-okna.su/ входные стальные двери ратибор официальный сайт.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com