ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Джон МАВЕРИК


Содержание раздела

КАНИКУЛЫ НА ТОМ СВЕТЕ

СИНИЕ ГРУЗОВИКИ

Откуда взялись синие грузовики — да еще в таком количестве — ни мама, ни Лиза не поняли, а Тоби был слишком маленьким, чтобы задумываться о подобных вещах. Он обливался потом, волоча по обочине шоссе свой рюкзачок на колесиках, и радовался небу и зелени, горьковатому степному ветру — который так и хотелось тянуть через трубочку, как грейпфрутовый коктейль — и разноцветному полету стрекоз. Один только папа Ханс, непривычно сосредоточенный и хмурый, будто и не в отпуск едет, а на серьезную научную конференцию, смотрел на грузовики с грустным пониманием, но что именно ему при этом открывалось, никто из членов семьи не знал.

Машины тянулись бесконечной вереницей, точно муравьи — такие же блестящие, грузные и трудолюбивые. Крытые одинаковым синим брезентом, так что и не разобрать, что такое они везут — дрова, щебень или песок.

— Ханс, — пожаловалась мама, — ведь грузовикам не разрешается ездить днем. Откуда их столько? Как сошли с автобуса — так и плетемся вдоль колонны... Того и гляди — собьют.

Папа Ханс остановился и снял очки. Долго тер их полой рубашки — но только развозил по стеклам пыль и золотую цветочную пыльцу. Яркий свет бил в его подслеповатые глаза, вынуждая щуриться и мигать.

— Сюзанна, — сказал он грустно. — Тут такое дело, видишь ли... Я тебе потом все расскажу, когда придем в отель. Если придем.

— Ты потерял чемодан? — ахнула мама. — Да нет, два у тебя, один у меня, сумочка у Лизы... Тоби, где твой рюкзак? Молодец, малыш. Так что, Ханс? Деньги? Ты потерял деньги?

— Нет. Совсем другое.

— И что значит — если придем? Разве мы не забронировали номер?

— Потом, — скрипнул зубами папа Ханс и дрожащей рукой отер пот с грязного лба.

Степь изнемогала от жары, пенясь желто-белой ромашковой накипью. Солнечная, будто политая апельсиновым соусом долина простиралась до самого горизонта, на котором пятерней растопырились гостиничные башенки курортного поселка.

— Папа Ханс, — капризно протянула Лиза, — а где же горы? Ты обещал, что мы будем жить в горах и что на лужайке у дома будут пастись овцы.

Девочка устала, к тому же забыла в автобусе куклу. Жаль, что с ними не поехал папа Морис. В отличие от занудного папы Ханса, он умел и любил рассказывать. Каждую мелочь объяснял, о каждой вещице мог сочинить забавную или поучительную историю. Или такую, что и Лиза, и Тоби сидели, раскрыв рты — а если дело происходило за едой, то из ртов вываливалась каша или выливался суп — до того было интересно.

— Да, в самом деле, — удивилась мама. — Мне тоже казалось, что Австрия — горная страна. И на фотографии в рекламном буклете...

— Овцы? — вымученно улыбнулся папа Ханс. — Лиза, маленькая... Сюзанна, клянусь, я все вам объясню, только не сейчас.

На его серых, выбритых до легкой колючести щеках проступили темно-пунцовые пятна. Тоби они напомнили расцветку его любимой лошадки. Малыш, зацокав языком, понесся вперед легким аллюром, но уже через несколько шагов ноги его заплелись, и он растянулся в пыли, увлекая за собой рюкзачок.

— Тоби, — вздохнула мама, — можешь ты хотя бы один день вести себя нормально? В отеле не будет стиральной машины, так что постарайся, пожалуйста, не пачкаться. Нам должно хватить одежды на неделю.

Шоссе резко свернуло вправо и постепенно перешло в неопрятно-рыжую, всю в колдобинах и ухабах грунтовую дорогу. Грузовики тарахтели по ней, жужжа и поднимая бурые клубы мелкой песочной взвеси. Ромашковая степь словно заволоклась грязным туманом.

— Ханс, — подала голос мама и тут же закашлялась, прижимая ладонь ко рту, — тебе не кажется, что они нас преследуют? Эта позорная тропинка явно не для таких машин.

— Кажется. Лучше молчи, наглотаешься пыли. Скоро придем.

— Да когда — скоро?

— Когда? Когда? — попеременно чихая и кашляя, заныли дети.

— Да не знаю я! Когда-нибудь. Скоро, потерпите, малыши.

— Преследуют, но зачем? Ханс, ты понимаешь, зачем?

— Memento Mori, — пробормотал папа Ханс, но так тихо, что только Лиза его и услышала.

Обещанное «скоро» растянулось на весь остаток дня. В густо-малиновой темноте, пробиваемой только фарами машин, семья достигла, наконец, курортного поселения Тотендорф.

— Деревня Тотендорф?— удивилась мама, взглянув на вывеску, облупившуюся по краям, потрепанную ветром и побелевшую от пыли так, что слово на ней едва читалось. Зеленые блики фар, наслаиваясь друг на друга, обволакивали ее густо, как чешуйки еловую шишку. — Что-то знакомое, но, по-моему, совсем не то, что нам нужно.

— То, Сюзанна, — пожал плечами папа Ханс. — То самое.

В отеле сонный портье выдал им ключ с брелоком в виде груши. Тоби тотчас зажал его в кулачке и, оставив рюкзак на колесиках родителям, весело побежал по лестнице вверх, на шестой этаж.

— Даже лифта нет, — вздохнула мама. — А как расписано было... ни дать ни взять, рай на земле. Всюду обман.

Она слишком устала, чтобы пространно жаловаться, поэтому покорно поплелась вслед за сыном. Папа Ханс подхватил в охапку чемоданы и потащился за ней. Полуспящая Лиза повисла на его руке и едва переставляла ноги.

Трехкомнатный номер оказался вполне приличным: две спальни с голубыми ночниками и газовыми шторками на окнах, в гостиной — круглый стол, четыре кресла, диван и телевизор. У окна детский стул для Тоби с клеенчатой спинкой. На столе — голубая ваза с ромашками.

— Ну вот, — произнес папа Ханс, аккуратно присев на краешек дивана и сложив ладони горсткой, будто нянчил в них что-то маленькое и хрупкое. — Теперь я могу вам сказать. Мы не в Австрии. То есть, может быть, и в Австрии, но не в том смысле, в котором вы это понимаете.

— Ханс, я вымоталась, как не знаю кто, и хочу спать, — запротестовала мама. — Поэтому, пожалуйста, кончай говорить загадками.

Лиза сгребла на кресло диванные подушки и свернулась под ними калачиком, положив голову на дерматиновый подлокотник. Тоби распаковал мамин чемодан и принялся рассаживать по комнате плюшевых зверей: попугая с зелеными крыльями и желтым клювом — на пол у двери, вислоухого зайца — на диван и двух собак — рядышком, на клеенчатый стульчик, потому что они — близнецы.

— Мы все умерли, — сказал папа Ханс. — Вчера ночью в автобус врезался синий грузовик, вроде тех, что вы видели сегодня на шоссе. Вы трое — погибли сразу, а я умер в больнице через три часа. Поэтому я один знаю, что произошло, а вы — нет. Вы даже ничего не почувствовали.

— Ты шутишь?

— Нет, не шучу.

В гостиной стало очень тихо. Даже Тоби перестал возиться, а Лиза — сопеть. На стене торопливые ходики продолжали отсчитывать никому больше не нужное время.

— Ну, что ж... — мама встала и прошлась по комнате. Понюхала ромашки, ладонью смахнула паутину с телевизора. — А вообще-то здесь уютно. Маленький и приятный семейный отель, правда, Ханс? Ведь мы все равно собирались провести где-то отпуск, так почему бы не здесь?

— Ну, как ты не понимаешь, Сюзанна? — простонал папа Ханс. — Мне обязательно надо быть на конференции пятнадцатого, иначе шеф меня у... э... короче, я всех подведу.

— До пятнадцатого еще полторы недели, — заметила мама.

— И что? Да хоть полтора года! С того света не возвращаются.

В кресле, под грудой разноцветных подушек, заплакала Лиза, но никто не обратил на нее внимания.

— По-моему, свет всегда один, — возразила мама. — А предрассудок этот пошел с тех времен, когда Землю считали плоской. Вроде как другая сторона блина. Но Земля-то, она — с какой стороны не взгляни — все равно шар, и солнце тоже. Так что выберемся как-нибудь. Надо только посмотреть расписание поездов. Я в прихожей видела, на полке.

Они вышли из гостиной, и дети остались одни. Сквозь закрытую дверь, точно сквозь пуховую перину, в комнату вяло затекали голоса родителей.

— Вот, смотри, — говорила мама. — Здесь должно быть... Я точно видела, когда сюда вошла. Ну, даже если не сможем... ведь все равно ты хотел менять работу, ведь так?

Папа Ханс бубнил в ответ что-то неразборчивое. Лиза шмыгала носом, вжавшись лбом в холодный дерматин кресла. Тоби подковылял к сестре и, осторожно потрогав пальцем мокрую дорожку на ее щеке, спросил:

— Лиса плачет?

— Я не хочу быть мертвой! — всхлипнула девочка. — Хочу в садик! Хочу к папе Морису!

Тоби вскарабкался на стул, подтянулся, упираясь обоими локтями в широкий подоконник, и выглянул на улицу. Белый месяц, похожий на сладкий сливочный рожок, подсвечивал высокую стену кустов и асфальтовую площадку перед домом, и даже припаркованный у подъезда синий грузовик казался забытой в песочнице детской игрушкой. Тоби зевал и жмурился на опутанное стеклянными бусами огней ночное небо, на леденцовые крыши домов, на зеленую звездочку одинокого фонаря. Мальчик не знал, что смерть — это плохо, и ждал от нее волшебства.

 

ДОРОГАЯ БАБУШКА

«Дорогая бабушка! Я очень по тебе скучаю. Так скучаю, что даже похудел на три килограмма и новые брюки с меня падают. Мама говорит, что если не начну нормально есть, то совсем исчезну, но я так не думаю. Ничто ведь в мире не исчезает, правда? Все где-нибудь да сохраняется. Хоть муравей, хоть улитка, хоть листок с дерева — а уж человек-то тем более? Ведь мы важнее листка или муравья, как ты считаешь?

Бабушка, я пишу тебе уже четвертое письмо, но мама говорит, что туда, где ты сейчас живешь — письма доходят плохо. Зато если я буду хорошо учиться и закончу второй класс без троек, то летом мы приедем к тебе на каникулы. Я буду очень-очень стараться, обещаю, и тогда мы с тобой снова напечем пирожков и пойдем на рыбалку. Скажу по большому секрету: никто из моих друзей не умеет подсекать лучше, чем ты, и ни у кого так хорошо не клюет. У вас — там, где ты сейчас — есть река? Я надеюсь, что есть, потому как, что же это за каникулы, если нельзя ловить рыбу?

Ой, бабушка, что у нас тут было после того, как ты уехала! Такой большой скандал! Приходили дядя Фредерик с дядей Морисом и вместе с папой перерыли всю квартиру. Большой шкаф в гостиной, и ящики в гардеробе, и сервант, и трюмо с зеркалом, и мой письменный стол, и антресоли, где у нас лежит много-много старых чемоданов. А твой комод, бабушка, и вовсе разобрали на щепки. Пузырьки с лекарствами, и письма, и фотографии, даже ту, мою любимую, в рамке, где ты в красивом белом платье венчаешься с дедушкой — все порвали и расколотили. Я, как увидел, заплакал, но мама сказала: «Перестань, Лук, нашей бабушке там, где она сейчас, не нужен комод. Ступай в детскую, у нас взрослый разговор». Но и в детской папа с дядями все перевернули вверх дном, так что я не знал, куда приткнуться. Впрочем, я об этом уже писал.

Ненавижу взрослые разговоры. Я слышал, как Фредерик кричал: «Старая карга куда-то спрятала деньги! И золото — все фамильное золото! С собой, что ли, забрала, ведьма полоумная?» Папа ему вторил, чуть потише: «Да где оно, где? Нет, ну не могла же и правда забрать. Зачем ей — там, где она сейчас? А нам нужно позарез. Вот, хотя бы Лукасу купить зимние сапожки — и то не на что». Мама громко сморкалась и повторяла: «Как вам не стыдно? Может, и не было у нее ничего...», а потом дядя Морис велел Фредерику: «Убирайся вон!» Хоть я не очень хорошо понимал, о чем речь, мне тоже почему-то сделалось стыдно. За порванные фотографии, за комод, за то, что дядя Фредерик у нас дома хозяйничает. Он тебя не любил и нас не любит.

Я ведь как думаю, бабушка. Не знаю, зачем тебе там это золото нужно. Мама говорит, что ты живешь в таком месте, где все у всех есть и всем всего хватает, и я тебе даже немного завидую, потому что нам здесь вечно не хватает то одного, то другого. Но если золото твое — то оно твое, и причем тут дядя Фредерик? А я и в прошлогодних сапожках похожу.

Еще я, знаешь, что вспомнил? Как ты мне, совсем маленькому, рассказывала, будто есть на свете сокровища, которые не каждому в руки даются. Вроде заговоренного ковшика или яблони с молодильными яблоками. Так вот, мне кажется, что твое сокровище — как раз такое, и дядя Фредерик сам не понимает, что ищет.

Не встречаешь ли ты Хоффманов? Если да, то передай привет моей маленькой кузине Лизе и ее братику Тоби. Правда, мама говорит, что он мне никакой не кузен, потому что сын не дяди Мориса, а Ханса Хоффмана, но мне это все равно. Я люблю их обоих — и Тоби, и Лизу, и какая разница, кто кому сын или кузен.

Бабушка, я вчера получил «отлично» по математике, а позавчера — два раза «хорошо»: по немецкому и по пению. А в субботу ходил в церковь и поставил свечку за упокой твоей души — так, как соседка тетя Полли меня научила. Не знаю, зачем нужны эти свечки, ведь мама говорит, что там, где ты сейчас — красиво, спокойно и хорошо. Но если от них тебе хоть чуточку светлее, я буду зажигать их каждую неделю, пока у меня в хрюшке не кончатся монетки.

Не скучай, бабушка, надеюсь, скоро встретимся.

Твой внук, Лукас».

 

ПАССАЖИР НОЧНОГО ПОЕЗДА

Тонкие и желтые, словно канареечные перья, лучи пробивались сквозь пыльную решетку окна — такого высокого, что заглянуть в него можно было, только встав на цыпочки. Свет падал на койку, окрашивая тюремное одеяло в тошнотворный бежевый цвет, а грязную подушку — в не менее тошнотворный розовый. Если же на тумбочке стоял полный воды стакан, то солнечные зайчики, искупавшись в нем, делались мутно-серыми, как осенняя хмарь. Эти оптические чудеса поначалу развлекали Фредерика, потом стали бесить.

Свою узкую, похожую на пенал камеру он изучил не хуже, чем кнопки на собственном мобильнике: покрытые незамысловатыми граффити стены, железную кровать, привинченную к полу за все четыре ножки, деревянный стул и такой же стол, тумбочку и крошечный телевизор на полке. По телевизору четвертую неделю шел сериал «Моя маленькая ферма» — длинный, пасторальный и почти культовый, — но у Фредерика и ферма, и ее обитатели уже сидели в печенках. От безделья и тоски он читал на стенах — прощальные записки, последние отчаянные признания в любви, акростихи и некрологи. Особенно запомнились ему словоизлияния неизвестного поэта и философа:

«Смерть пахнет ромашками, лавандой и диким укропом. Броситься в ее объятья — все равно, что стать пассажиром ночного поезда...».

Так это или нет и чем именно пахнет смерть, Фредерику предстояло узнать очень скоро. Заканчивалась унизительная эпопея: расследование, суд, прошение о помиловании. Все вопросы следователей, так же, как и свои ответы, он выучил наизусть и, без сил свалившись на койку после очередного допроса, прокручивал их в голове, как заезженную кассету. С начала в конец и с конца в начало, и потом с любого места — до бесконечности. Пока в носу не начинало предательски щипать, а мысли не заволакивало белым шумом.

— Фредерик фон Мерциг, признаете ли вы, что дали своему брату Леону фон Мерцигу таблетки растворимого клея для дерева? — едко вопрошал следователь, неочиненным концом карандаша отстукивая по столу «Марсельезу».

— Признаю, — затравленно соглашался Фредерик.

— И вы насыпали их в пузырек из-под снотворного? Так?

— Да, так. Я отсыпал немножко из большой упаковки. Леону было совсем чуть-чуть нужно, только уголок дверцы подклеить.

— Вы знали, что таблетки высокотоксичны?

— Я не собирался их есть!

— Правильно, фон Мерциг. Не собирались. Вы сделали это с целью отравить фрау Элизу Бредов, тещу вашего брата.

— Да не хотел я никого травить, — устало возражал Фредерик. — Леон задумал починить шкафчик в прихожей и попросил у меня клей.

— Хорошо, допустим, фон Мерциг. Итак, вы насыпали таблетки в пузырек и вместо того, чтобы отдать его брату, поставили его... — тут следователь выдерживал драматическую паузу, во время которой испепелял ерзающего Фредерика презрительным взглядом, — на туалетный столик в спальне фрау Бредов. Так?

— Понимаете, — оправдывался тот, — я искал Леона по всей квартире и зашел в комнату к его теще. В этот момент у меня в сумке зазвонил телефон, и чтобы его достать, пришлось вынуть пузырек с клеем, а потом... потом он там и остался. Пузырек, в смысле.

— Кто вам звонил?

— Не знаю, забыл. Сколько времени прошло... — Фредерик страдальчески морщился, украдкой смахивая со лба крупные градины пота. — Кажется, кто-то ошибся номером.

Следователи — те еще чудаки. Они почему-то уверены, что человек должен помнить каждый свой день по минутам: во сколько встал, чем и как долго завтракал, обедал и ужинал, с какого часа по какой был на работе, когда вернулся домой, с кем встречался или говорил по телефону — сколько бы времени с часа Х ни прошло. Обычно люди не запоминают подобные глупости. Но стоит честно ответить на вопрос: «Не знаю, забыл» — и считай, что твоя песенка спета. Конечно, дело тут было не только в забывчивости фон Мерцига. Что-то в его истории отчаянно не склеивалось — расползалось по швам. Только полный болван поверил бы, что можно случайно положить яд в пузырек от лекарства, которое обычно принимала старая дама, и так же случайно забыть его в спальне на туалетном столике. Хоть ты сотню басен сочини про ремонт гардероба.

Когда приговор огласили, Фредерик расплакался прямо в зале суда. Он никак не мог себе представить, что из-за какой-то чокнутой старухи — которой лет десять как пора на тот свет — его, жизнелюбивого и крепкого, навсегда вычеркнут из мира живых. Затем потянулась липкая и мучительная волокита — безвкусная, как многократно пережеванная резинка. Адвокат Фредерика подал прошение о помиловании. Его отклонили. Подал еще раз — с тем же результатом. Третья попытка по закону считалась последней, и на ее успех уже никто не надеялся.

Фредерик осунулся и погрустнел. Целыми днями он валялся на койке и, если не смотрел телевизор и не упражнялся в толковании тюремного фольклора, то сонно листал подаренную начальником тюрьмы «Тибетскую книгу мертвых». Очарованный ее мрачной поэтикой, он тем не менее прекрасно понимал, что книга эта имеет такое же отношение к смерти, как костры инквизиции к раннему христианству. То есть никакого. Она о чем-то совсем другом — гораздо более глубоком и страшном, чем простой уход из жизни.

Ровно через три месяца со дня ареста в камеру Фредерика гуськом вошли начальник тюрьмы, адвокат и похожий на ученика ешивы очкарик с пухлой тетрадкой в руках.

— Господин фон Мерциг, — церемонно обратился к Фредерику начальник, — ваше прошение третий раз отклонено. Сегодня ночью, с наступлением темноты, приговор будет приведен в исполнение.

Адвокат прокашлялся в кулак, а очкарик присел на край постели и, раскрыв на коленях тетрадь, принялся быстро что-то записывать. Начальник тюрьмы кивнул в его сторону:

— Это господин Жан де Клод, наш практикант. Он проводит вас... ну, сами понимаете куда, не хочу говорить банальностей. Так что, если есть вопросы — то все к нему.

С этими словами он вышел из камеры, адвокат — за ним следом, а Фредерик и практикант с французской фамилией остались вдвоем.

— Может, выключить телевизор? — мягко предложил де Клод, поднимая нос от конспекта. — Или, если вам надо побыть одному...

— Я тут целую вечность сижу один, — горько сказал Фредерик. — Поговорите со мной, пожалуйста. Хотя бы сегодня. Все равно о чем, мне бы только слышать человеческий голос.

Жан де Клод ободряюще улыбнулся и, сняв очки, заложил ими тетрадку. Его голые зрачки блеснули мутно и растерянно. «Почему-то чем хуже зрение, тем добрее человек, — подумал Фредерик, ошибочно приняв его смущение за сочувствие. — Должно быть, оттого, что меньше мерзостей видит. Если это так, то очки — зло».

— Почему казнят ночью? — спросил он вслух.

— Ну, наверное, это такой пережиток прошлого, — с готовностью откликнулся практикант, — можно сказать, нравственный атавизм. Спровадить кого-то на тот свет раньше считалось деянием постыдным, а постыдные деяния не совершаются средь бела дня.

— Еще как совершаются! — возразил Фредерик. — Наивный вы.... — и поинтересовался. — А каков он, тот свет?

....................................................

Окончание

http://iuwis.ru

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com